ночам, чтобы не слышать «майора КГБ» в каждом скрипе.

Она дошла до подъезда, дёрнула дверь — заела. Стучала кулаком, пока не открыл дед с соседнего этажа.

– Топить будете? Уголь ваш унесли вчера вечером. Сказали, вы разрешили.

– Кто унес?

– Да вон, парни в сером. Говорили, из исполкома. С бумагой.

Анна побледнела.

– Спасибо. Я разберусь.

Она вошла, закрыв за собой дверь.

«Это не уголь. Это предупреждение».

Но всё равно сняла валенки, растёрла ладони и подошла к плите. Надо было зажечь огонь. Потому что утро уже началось. Потому что ей предстояло жить ещё один день в Ярославле, 1969 года. Где зима дышит в спину. Где фонари освещают не улицу, а выбор — между страхом и движением вперёд.

Общая кухня коммуналки встретила Анну запахом горелого масла, угольной пыли и застарелой сырости. Вечер марта не щадил даже тех, кто умел топить печь как положено. В углу — тлел ящик с углём, от которого тянуло едким дымом, треск дров под железной заслонкой резал уши, а сквозняк со щели у окна обдувал щиколотки.

– Чего лезешь не своим делом, а? – Буркнул Иван, рабочий из соседней комнаты, почесывая шею поверх ватника. – Опять всю норму сожжёшь — и грейся одна.

– Я всего пару лопат, – Анна поправила шарф и попыталась вложить уголёк в бок печи, как утром показывала ей Лидия. – Комната ледяная, с потолка иней капает.

– Значит, надо было не через верх сыпать, а заслонку сначала открыть, – пробурчал он и отхлебнул из эмалированной кружки. – Понаехали, грамотные…

«А ты, значит, из местной аристократии», – подумала она и промолчала.

У стола Вера Павловна шуршала газетой — читала вслух, не спрашивая разрешения:

– В Швеции коммунисты набрали пять процентов, – произнесла она с нажимом. – Вот вам и западная демократия.

– Ага, – Лидия, худощавая женщина с вечно вздыбленными волосами, крошила лук в сковороду. – Зато у них в подъездах не мерзнут.

Анна откинула заслонку и сунула внутрь кочергу. Пламя пошло вверх, но вместе с ним вырвался клуб дыма, обдав лицо. Закашлялась, отпрыгнула, сбив ногой совок.

– Товарищ Коваленко, вы, если не умеете, лучше не беритесь. Честное слово, – Иван отодвинул табурет ближе к столу. – Это ж не камин, это труд. Уголь не казённый.

– Я не знала, что норма за сегодня уже была, – натянуто ответила Анна. – В следующий раз запишусь в очередь.

– Вон, у двери висит расписание. Чёрным по серому, – буркнул он.

Анна повернулась и посмотрела на облезлый лист, приклеенный кнопками к растрескавшейся стене.

«ПОНЕДЕЛЬНИК – Лидия. ВТОРНИК – Вера Павл. СРЕДА – Коваленко…».

– Среда – мой день. Сегодня среда.

Вера Павловна оторвалась от газеты:

– А по датам вы уверены? А то у нас тут недавно один день пропал — свет выключили, думали, ещё вторник. Всё равно, девочка, уголь уходит. Ты уж аккуратнее.

– Я буду, – кивнула Анна. – Я только чуть-чуть.

«Чуть-чуть… как в деле о продуктах, – всплыло в голове. – Только раз взяла на сторону, чтобы на дрова хватило. А потом — и не вспомнишь, где грань прошла».

Она подбросила ещё пару уголёчков и закрыла заслонку. Тепло медленно растекалось от печки, но до ног не доходило. Руки были чёрные — даже сквозь варежки прошла пыль.

– У вас сгорает всё, как в топке на станции, – буркнул Иван. – А я потом с Лидией хожу, дрова считаю.

– Ну простите, у меня дома не было угля. Ни одного ведра. Кто-то утащил под видом исполкома.

– Я никуда не ходил, – Иван пожал плечами. – И никто из нас не ходил. Сам считай.

Лидия бросила в сковороду картошку. За шкварчанием запахло маслом, луком и чем-то почти домашним. Но не для Анны.

Она подошла к своей сумке, стоявшей у стены. Ткнула пальцем — на месте. Внутри — «История КПСС», а под обложкой — её записи по Делоне, копии листовок, схему процесса, написанную от руки. Всё ещё на месте.

«Если проверят – конец. Если не обогреюсь – тоже конец. Великолепный выбор, Коваленко».

Лидия повернулась:

– А вы, кстати, что читаете по вечерам? Всё про партии, да?

– История, – Анна выпрямилась. – Политическая ориентация в пределах допустимого.

– Ну-ну, – Вера Павловна захлопнула газету. – А то к нам один тут читал тоже… Историю. Через три дня не стало.

Иван шумно втянул воздух и протёр усы.

– Ушёл он. Добровольно. С вещами.

Анна кивнула.

– Я не читаю лишнего. И угля брать лишнего не буду.

«Я не читаю лишнего. Я только вырезаю правду из прошлого и складываю её под половицу».

Она вытерла руки о фартук, натянула валенки крепче и пошла к двери. За спиной трещала печь, шкварчала картошка, шумела газета. Она чувствовала на себе взгляды, пока не скрылась в коридоре.

Холодный воздух прихожей был чище. Без дыма. Без приговоров.

«Просто учись. Молчи. Грейся. А дальше – будет видно».

За дверью своей комнаты она прикрылась одеялом, сунула ноги к батарее, где висела шинель. В углу — тайник под половицей. Один уголёк из печи — и целая стратегия. В этой стране даже тепло было товаром. И даже оно требовало дисциплины.

Но она всё равно не сдастся. Ни Ивану. Ни холоду. Ни серому пальто, которое вновь мелькнуло у почтового ящика.

Потому что завтра снова будет среда. А у неё — суд.

Рынок на Красной площади напоминал застывшую фотографию из чужой жизни: изморось на старых деревянных прилавках, пар изо рта, заиндевевшие руки, пытающиеся удержать узелки, и голоса, затухающие под громыхающим репродуктором, вещающим про «трудовые успехи мясокомбината».

Анна шла, поёживаясь. Валенки уже не грели. Ворс на шарфе покрылся инеем. Сквозь густой запах угля и картофельных очистков сквозило острое — как из батарейной вентиляции — чувство одиночества.

У лотков толпились покупатели: женщины в платках, мужики в поношенных шинелях. С одного стола уныло смотрела замёрзшая рыба, с другого — дышала паром в ведре с картошкой. Грязь под ногами была вмерзшей — тяжёлой, как цемент.

Анна остановилась у знакомой спины в кожанке. Григорий стоял, прикрыв ящик с контрабандными сигаретами газетой. На груди — слоистый иней, в руке – мятая папироса.

– Ты как всегда, по воздуху определяешь? – Спросила она, доставая из кармана заколку. Металл холодил