Опасения националистов оказаться втянутыми в затяжную осаду, как в Мадриде, не подтвердились – в большой степени благодаря бомбежкам Дуранго и Герники и широко тиражированным угрозам Молы. Посчитав себя брошенными на произвол судьбы центральным правительством, плохо вооруженные баски оказались морально сломленными[1178]. Баскская армия вышла из города, и националисты смогли войти в Бильбао почти без сопротивления, потому что местные власти не могли позволить Бильбао повторить судьбу Герники. Фабрики и военные заводы, металлургические комплексы, верфи и прочие важные промышленные объекты были оставлены нетронутыми[1179]. Франко позволил войти в город только небольшому контингенту, чтобы не вредить своей репутации новой резней по типу Бадахоса и Малаги[1180]. Однако, хотя зверства, имевшие место на юге, и не повторились в том же масштабе, на протяжении месяца около тысячи басков были казнены, а шестнадцать тысяч брошены в тюрьмы за свои прореспубликанские настроения. И еще полгода спустя казни продолжались[1181]. Германские экономические эксперты радовались, что захвачен богатый полезными ископаемыми север[1182]. Фаупель тем не менее не переоценивал полководческих способностей Франко, отметив в донесении в Берлин: «Чтобы преодолеть расстояние в сорок километров, наступающим понадобилось три месяца»[1183].

Удовлетворение Франко ходом событий на севере выразилось в проявлениях благодарности легиону «Кондор». В телеграмме Гитлеру он писал: «В тот момент, когда наши войска победоносно вступают в Бильбао, я направляю Вам горячее приветствие от своего имени и от имени моей армии за доверие, которое великий германский народ и его фюрер оказали нам»[1184]. Еще более значимым стало письмо, которое он направил после падения Бильбао генералу Шперле: «По завершении части операции, увенчавшейся взятием Бильбао и занятием почти всей провинции Бискайя, во время которой военно-воздушные силы под Вашим командованием приняли участие столь эффективным и блестящим образом, я хотел бы воспользоваться случаем, чтобы поздравить и поблагодарить Ваше Превосходительство и попросить Вас передать мою величайшую благодарность за столь прекрасную работу подполковнику фон Рихтхофену, который проделал ее с таким искусством»[1185].

После падения Бильбао дела у националистов на севере пошли много легче. Тем не менее у Кинделана вызывал неудовольствие отказ Франко решить проблему севера одним махом[1186]. Фаупель также жаловался, что последующая перегруппировка сил была произведена крайне медленно[1187]. Три недели ушло на подготовку наступления на Сантандер. Оно было назначено только на 9 июля[1188]. В предвкушении великой победы Франко перенес свою штаб-квартиру из епископского дворца в Саламанке в бургосский дворец Мугиро. Там он будет находиться следующие два года, то есть до окончательной победы над республикой.

Промедление Франко дало республиканцам возможность приостановить казавшийся неотвратимым процесс потери территории. На рассвете 6 июля под населенным пунктом Брунете, в двадцати пяти километрах от Мадрида, в выжженной солнцем, поросшей низкорослой растительностью местности началось наступление республиканцев. Генерал Висенте Рохо, начальник штаба республиканской армии, хорошо спланировал и подготовил эту операцию. Утром 6 июля генералиссимус и его адъютант Пакон Франко Сальгадо-Араухо сели в машину, чтобы отправиться в Бискайю и следить там за новым наступлением, когда их остановил майор Кармело Медрано и сообщил об атаке республиканцев под Брунете[1189]. Действия Рохо застали националистов врасплох, и их силы в этом районе оказались под угрозой окружения.

Армия республиканцев численностью более восемидесяти тысяч человек ударила в самом слабом месте – между армейскими корпусами Ягуэ и Варелы – и углубилась на расстояние двенадцати километров. Первой реакцией Франко были слова, сказанные им Барросо: «Они разнесли мне Мадридский фронт». На короткий момент Франко даже потерял свое непоколебимое спокойствие. Спустя годы Барросо утверждал, что он никогда не видел Франко в таком угнетенном состоянии за всю войну[1190]. Однако чем больше войск устремлялось в прорыв, тем отчетливее проявлялись в условиях ужасающей жары недостатки в подготовке молодых республиканских офицеров. Наступление стало задыхаться и приостановилось. Националистам под командованием полковников Баррона, Асенсио и Сайнса де Буруаги удалось с помощью подкреплений от Ягуэ занять оборону и прийти в себя. Как и рассчитывал Рохо, Франко прекратил наступление на севере, перебросив оттуда две Наваррские бригады, легион «Кондор» и итальянскую «Легионерную авиацию» в район Мадрида. Общее командование операциями здесь он возложил на Варелу. Несмотря на относительно малую стратегическую ценность Брунете, Франко, как всегда, не желал оставлять ни клочка ранее завоеванной территории. Политические последствия были для него важнее, чем военные, – поэтому наступление на севере могло подождать. Не считаясь с ценой, он хотел прямо-таки вдолбить республиканской Испании мысль о своей непобедимости.

Решив перебросить солидные силы на Мадридский фронт, Франко рассчитывал на крупный успех после приостановки республиканского наступления. У националистов появилась возможность захватить господство в воздухе благодаря использованию новых германских истребителей «Bf-109»[1191]. Усиленные Наваррскими бригадами под командованием полковников Камило Алонсо Веги и Хуана Баутисты Санчеса, части Варелы смогли 18 июля перейти в контратаку. Ход сражения решался в пользу националистов прежде всего благодаря германской поддержке с воздуха, и перед Франко встала дилемма: то ли приступить к наступательным действиям в Бискайе, как планировалось, то ли подождать там и еще раз попытаться взять Мадрид. Согласно Кинделану, генералиссимус не мог принять окончательного решения целую неделю. Вигон с досадой писал Кинделану, что отвечать на республиканские атаки – только затягивать войну. Из ответа Кинделана от 13 июля было ясно, что Франко считал, что сможет нанести республиканцам на Мадридском фронте большой урон в живой силе, если оставит здесь значительный контингент. Письмо Кинделана показывало, что последнее слово принадлежит исключительно Франко. Там же Кинделан утверждал, что генералиссимус «сам составляет оперативные планы, не прислушиваясь к мнению штаба и других подчиненных»[1192]. Франко интересовал ход боев на Мадридском фронте, а баскскую кампанию он оставил на Шперле, Рихтхофена, Вигона и – до самой его смерти – Молу. Он обосновал временную штаб-квартиру на Дээса-дель-Ринкон в Вилья-дель-Прадо, к югу от дороги между Мадридом и Авилой. Он бывал в штаб-квартире Варелы ежедневно и обсуждал с ним операции предстоящего дня. Безграничная вера Франко в себя поднимала моральный дух его людей[1193].

Под палящим солнцем, в условиях хаоса по обеим сторонам фронта, когда своим доставалось от своей же артиллерии, контратака Варелы, поддержанная интенсивными бомбардировками с воздуха, удалась, и республиканские войска были отброшены на прежние позиции[1194]. Это была одна из самых тяжелых и кровавых битв Гражданской войны. Рохо наконец понял, что Франко принял на вооружение тактику уничтожения живой силы противника в войне на истощение[1195]. Ценой жизни двадцати тысяч лучших бойцов и потери драгоценной