он сделал из Серрано Суньера громоотвод, который гасил все идеологические конфликты в националистской зоне. До окончания Гражданской войны он должен был сделать все, чтобы Фаланга политически пообтерлась и пообвыкла действовать в новых условиях. После войны на Серрано Суньера свалится еще более трудная проблема, стать буфером между армией и Фалангой в их борьбе за власть. Однако, когда обе задачи будут выполненными, Франко окажется в победителях, а Серрано Суньер – в проигравших.

Унификация привела Франко к следующему решению – устранить оставшихся политических противников. Эта задача уже была не из трудных. Кальво Сотело был убит. Его заместитель, слабый духом Антонио Гойкоэчеа и другие лидеры Испанского обновления послушно последовали декрету об унификации и распустили свою партию[1141]. Хилю Роблесу, который подвергся издевкам за свою неспособность нанести удар по коррумпированной демократии, ничуть не помогло, что он тоже принял унификацию, о чем сообщил в длинном и льстивом письме Франко от 22 апреля 1937 года[1142]. Если он ждал, что теперь его позовут в Испанию, то это было большим заблуждением[1143].

С Фалом Конде уже заключили сделку, и карлистское движение приветствовало унификацию с откровенной радостью, с захлебывающимися от восхвалений газетными статьями и мешками поздравительных писем и телеграмм в адрес Франко. Если и были такие, что выражали сожаление, то они делали это с оглядкой, и их угрызения совести стихали тут же, как они получали теплые места в новой организации. Фал Конде был постепенно отстранен от ведущих ролей в объединенной партии[1144]. Неприязнь Франко к Хосе Антонио Примо де Ривере всячески им скрывалась. Образ Франко как естественного наследника Хосе Антонио был одним из многих созданных вокруг имени каудильо мифов. Но этот оказался крайне важен и обеспечил ему доверие со стороны сотен тысяч фалангистов и дальнейшую поддержку от держав Оси.

Укрепление позиций Франко как бесспорного лидера единой фашистской партии парадоксальным образом поставило под угрозу его альянс с Католической церковью. Отношения с фашизмом и нацизмом у Ватикана были непростые. Учитывая это, Франко стал вести двойную игру. Перед правителями Италии и Германии он выступал как завзятый антиклерикал, а перед церковниками, как мог, затушевывал свою близость к фашистам. Миф о Франко как о католическом крестоносце мирно сосуществовал с мифом о нем как о фалангистском «хефе». И внутри страны, и за рубежом легитимизация франкистского дела, которой способствовала Католическая церковь, имела слишком большое значение, чтобы ею можно было пренебречь. Кроме того, у Франко и Церкви были обширные области совпадения интересов – неприятие рационализма, франкмасонства, либерализма, социализма и коммунизма. Это нашло подтверждение в заимствовании церковью политической риторики, имевшей хождение в националистской зоне.

Четырнадцатого марта 1937 года, две недели спустя после начала наступления националистов на Страну Басков, Ватикан опубликовал на немецком языке энциклику «Mit brennender Sorge»[1145], критикующую гитлеровский нацизм. Через пять дней была опубликована энциклика «Divini Redemptoris»[1146]. Учитывая, что немецкие летчики играли не последнюю роль в войне против населения в основном католической Испании, Франко позаботился, чтобы первая из двух энциклик не получила хождения. Когда Ватикан поинтересовался у кардинала Гома о реакции в Испании на энциклику, кардинал ответил, что в прессе нет никакого упоминания о ней и что он опасается, не получили ли националистские политики указания на этот счет от гитлеровцев. Гома получил немецкий оригинал, перевел его на испанский язык и разослал по приходам националистской зоны Испании. Однако, узнав, что штаб-квартира Франко враждебно приняла энциклику, он счел за лучшее посоветовать епископам не оглашать текста. Франко сообщил Фаупелю 23 мая, что он порекомендовал кардиналу архиепископу Толедскому не зачитывать энциклику. Гома посоветовался с Пла-и-Деньелом и решил не идти на столкновение с Франко. Все же Гома рискнул выразить Франко протест по поводу того, что передачи радио Саламанки и националистская пресса полны германскими нападками на энциклику, Франко просто заявил, что ничего об этом не знает[1147].

После разрушения Герники, когда в душах многих католиков поселились сомнения в священном характере франкистского дела, Гома оказал каудильо еще одну неоценимую услугу. По просьбе Франко они 10 мая встретились в Бургосе. В ходе двухчасовой беседы Франко пытался уверить примаса, что, приняв на себя руководство фашистской партией, он вовсе не считает, будто нацистские идеи в какой-то степени уменьшат его готовность охранять католические ценности в новой Испании. Это была необходимая прелюдия. А дальше каудильо попросил Гома убедить других испанских епископов отправиться в Рим, чтобы использовать там свое влияние, дабы Ватикан поскорее признал его режим. Гома подчеркнул бесполезность такого шага и заверил Франко, что у Ватикана вполне хватает информации о положении в Испании. Вторая просьба состояла в том, чтобы примас написал послание с целью «рассеять распространяемые за рубежом небылицы» о бомбардировке Герники. Баскский вопрос разделил католиков всего мира и даже, утверждал Франко, имел «негативные последствия в отношениях с некоторыми европейскими правительствами». Франко хотел, чтобы общественное мнение католиков в демократических странах было обращено против любой помощи республике.

И эта просьба была излишней – кардинал Пачелли, государственный секретарь Ватикана[1148], уже направил 10 февраля 1937 года письмо Гома, предлагая сделать некое политическое заявление о сотрудничестве баскских католиков с коммунистами. После консультаций с другими представителями Церкви, которые с восторгом отнеслись к этой идее, Гома попросил епископов всей Испании подготовить соответствующий проект. Теперь в ответ на просьбу Франко и после новых консультаций с епископами Гома составил коллективное послание «Епископам всего мира», которое было опубликовано 1 июля 1937 года[1149]. Послание легитимизировало военный мятеж и защищало националистский режим от обвинений в создании фашистского государства[1150]. Его подписали два кардинала, шесть архиепископов, тридцать пять епископов и пять генеральных викариев. Среди отказавшихся поставить подпись были кардинал Франсеск Видал-и-Барракер, архиепископ Таррагоны (Каталонии), а также монсеньор Матео Мухика, епископ Витории (Страна Басков). Оба весьма опасались последствий, которые вызовет это послание для католиков республиканской зоны[1151]. Указанный документ пришелся Франко весьма по душе. Колебания же Ватикана по поводу полного дипломатического признания националистской Испании вызывали у него раздражение[1152]. И даже когда отношения с Ватиканом были нормализованы – после прибытия в октябре 1937 года монсеньора Илдебрандо Антониутти в качестве временного поверенного Папы, – Франко выказывал недовольство тем, что Ватикан продолжал назначать епископов Испании и не предоставил генералиссимусу те же привилегии, которые имели короли Испании[1153].

Подобные притязания Франко свидетельствуют, до каких пределов разрослось его самомнение под влиянием постоянной лести. Он был генералиссимусом всех вооруженных сил, главой государства,