главой правительства и национальным главой Фаланги. И если его коллеги-генералы думали, что такое положение сохранится недолго, он считал иначе. В его поведении появились признаки, что он рассматривал себя в качестве пожизненного регента. Унификация стала важной вехой в развитии его взглядов на собственное положение. Запущенная машина народного обожания укрепляла его намерения остаться при всей власти и после войны. Где-то в глубине сознания у него, возможно, и были планы восстановления монархии, но лишь в очень отдаленной перспективе. В своих речах он не раз упоминал, что испанская монархия начала приходить в упадок после Филиппа II. Считая себя великим героем, подобным королям-воителям прошлого, он верил, что сможет воссоздать монархию во всем величии XVI века, но только после того, как искоренит зло, нанесенное ей за три последних века. В подобных настроениях он нашел хорошего союзника – Церковь. Но впоследствии притязания на роль монарха все же привели его к конфликту с церковной иерархией. Пока же, установив прочный контроль над собственной зоной, он видел главным препятствием на пути осуществления своих планов республиканский режим. Проведя унификацию, он вернулся к задаче уничтожения республики.

Глава 11

Война на уничтожение

Май 1937 года – январь 1938 года

Франко еще предстояло выиграть сражение против республики, но в националистской зоне он уже стал победителем в политической войне. День 18 июля был официально объявлен национальным праздником. По франкистскому календарю с этой даты начинался так называемый «второй триумфальный год». По предложению Фермина Исурдьяги (Yzurdiaga), фанатичного фалангистского священника из Наварры и одного из самых рьяных подхалимов Франко, которых все больше крутилось вокруг него, день 1 октября также был провозглашен национальным праздником, который назвали Днем каудильо[1154][1155]. Сосредоточив в руках военную и политическую власть, Франко мог теперь контролировать все аспекты политической жизни. Лишь область церковной юрисдикции была вне его сферы, но он не откажется от попыток, выставив себя образцом религиозного человека, подчинить Церковь своей воле. Но и без этого его власть была сравнима с властью Гитлера и уж наверняка у него было больше власти, чем у Муссолини.

В течение сорока лет он будет пользоваться этой властью с отточенным мастерством, беспощадно расправляясь со своими противниками и культивируя преданность своей персоне со стороны людей из националистской коалиции благодаря своему умению пользоваться слабостями других – качеству, которое он приобрел, проходя политическое воспитание среди марокканских племен. Он мог почти мгновенно определить характер человека и безошибочно решить, как из потенциального оппозиционера сделать горячего сторонника – с помощью ли подачки, обещания ли министерского, посольского или престижного военного поста, предоставления ли работы в государственной фирме или награды, лицензии на импорт, просто коробки сигар[1156]. В течение нескольких недель после декрета об унификации партийная бюрократия, огромная и хорошо оплачиваемая, разрослась еще больше, что явно противоречило продолжающейся кампании за бережливость. Многие бывшие последователи Хиля Роб-леса и Лерруса воспользовались возможностью и пристроились к системе, смыв прежние республиканские грехи громкими заявлениями о верности каудильо[1157].

Что касается военной области, то Франко был уверен в своей конечной победе – правда, по календарю, размеченному не на месяцы, а на годы. Его союзникам трудно давалось понимание политических выгод затяжной войны на истощение. Международное негодование по поводу продолжающейся испанской войны вызвало в различных кругах желание завершить ее переговорами. Сильное раздражение вызвали у Франко несколько предложений о компромиссном мире между басками и националистами, которые поступили весной и в начале лета 1937 года из Ватикана и из фашистской Италии. Однако, желая получить контроль над индустриальным богатством Страны Басков с ее глубоко религиозным населением, Франко решил все же после Герники откликнуться на призывы мирового общественного мнения, тем более что получал таким образом в свое распоряжение Бильбао неразрушенным. Седьмого мая, в ответ на призыв итальянцев, Франко согласился с Молой, что баскам в обмен на немедленную капитуляцию следует предложить сохранить в целости город Бильбао, установить строгий контроль над поведением оккупационных войск, дать возможность эвакуироваться баскским политическим лидерам, оградить население от каких-либо репрессий и даже установить особый налоговый статус для Басконии. Такое решение пришло к Франко не сразу, и, пока он созревал, посредники, естественно, не могли предложить эти условия баскам. Войска Франко возобновили наступление на Бильбао, и в это время он занимал жесткую позицию[1158]. За время после Герники баскские силы сумели перегруппироваться, и каждый сантиметр из восьми километров, разделяющих Гернику и Бильбао, националистам приходилось брать боем. Части Молы окружили Бильбао только в конце мая.

Седьмого мая в Лондон представлять республику на коронации короля Георга VI с официальным визитом отправился социалист Хулиан Бестейро. Мануэль Асанья поручил ему просить Энтони Идена о посредничестве. Иден принял Бестейро вечером 11 мая[1159]. После этих бесед британские послы в Италии, Германии, Португалии, Франции и Советском Союзе попытались добиться международного соглашения о выводе иностранных добровольцев из Испании[1160]. Эта инициатива результата не имела, потому что Италия и Германия были решительно против такого шага, а стараниям англичан и французов не хватало энергичности. Да и сам Франко отреагировал на переговоры крайне враждебно. Как он ясно дал понять Канталупо за полтора месяца до этого, для него цель войны одна: основную массу республиканцев уничтожить, а оставшихся держать в унижении и страхе. Генералиссимус продолжал оставаться в убеждении, что любое посредничество выгодно республике – мир и последующие выборы позволили бы значительной части враждебного ему населения открыто добиваться своих целей. Двадцать второго мая в беседе с Фаупелем он отверг предложение Идена, заявив, что он «и все испанские националисты скорее умрут, чем еще раз отдадут судьбу Испании в руки красного или демократического правительства»[1161].

Ватикан также пытался выступать посредником. Двадцать первого мая 1937 года кардинал Гома выехал в Лурд на встречу с монсеньором Джузеппе Пиццардо, секретарем Святой конгрегации по особым церковным делам. Пиццардо хотел уговорить Франко выступить инициатором мирного завершения Гражданской войны. Гома отреагировал на это так же, как Франко, ответив, что это только поддержит республиканцев. Франко говорил кардиналу Гома, что различия в позициях противоборствующих сторон исключают всякие мирные переговоры и он согласится только на безоговорочную капитуляцию республики. Когда Гома изложил ему сомнения Ватикана в обоснованности столь жестоких репрессий со стороны националистов и привел довод о том, что война оказалась вызванной социальным неравенством, Франко отверг и то и другое. Он сказал, что ни один человек не наказан иначе, как по приговору трибуналов, и утверждал, что