сила. Если я и собирался быть с кем-то, то только по стратегическим соображениям, и не более того.

Я вспоминаю о Светлане, стоящей у входа в кабинет.

— До меня, — тихо говорю я.

— До тебя. — Он смотрит на меня, с трудом сглатывая. — Я нарушил своё второе обещание в тот момент, когда увидел тебя в галерее. Я знал, что не смогу остаться в стороне. Я понял это, как только увидел тебя на той подъездной дорожке. Ты должна была стать моей. И когда ты уехала из Бостона, я поехал за тобой в Нью-Йорк.

Его рука нежно касается моего чокера, несмотря на напряженный взгляд.

— Мысль о том, что я могу потерять тебя так же, как потерял Катю, — о том, что кто-то отнимет тебя у меня, причинит тебе боль, уничтожит тебя, — сводит меня с ума. Мне хочется запереть тебя там, где тебя ничто не коснётся, где ты будешь в безопасности вечно, где мне больше никогда не придётся чувствовать себя беспомощным.

Понимание накрывает меня волной. Вот почему он так одержимо следит за мной. Вот почему ему нужно контролировать каждый аспект моей жизни. Вот почему он не выносит мысли о том, что я в опасности. Это не просто собственничество, это ужас. Он боится потерять того, кто ему дорог, боится снова стать тем беспомощным шестнадцатилетним мальчишкой, умоляющим кого-то спасти человека, которого он любит.

— Я понимаю, — тихо говорю я. — Я понимаю, почему ты такой, какой есть. Почему ты так отчаянно нуждаешься в контроле.

На его лице появляется облегчение.

— Тогда ты понимаешь...

— Но я не могу так жить. — Слова вылетают быстро, твёрдо, и я вижу, как он замирает. — Меня нельзя держать как домашнее животное, Илья. Какой бы роскошной ни была клетка, какими бы благими ни были твои намерения, я не могу отказаться от своей карьеры, своей жизни, своей независимости. Я лучше умру, чем буду вечно заточена в темнице.

Его лицо слегка бледнеет.

— Ты не в темнице. Ты под защитой.

— Это одно и то же, если я не могу уйти. — Я плотнее закутываюсь в простыню. — Я понимаю твой страх. Я понимаю, почему тебе нужен контроль. Но я не Катя. Я не двенадцатилетняя девочка, которую нужно держать взаперти ради её же безопасности. Я взрослая женщина, у меня есть жизнь, карьера и мечты, в которых нет места тому, чтобы быть чьей-то пленницей.

Его челюсть напрягается и он пытается возразить:

— С Сергеем…

— С ним рано или поздно разберутся. — Перебиваю я. — И что потом? Ты найдёшь другую угрозу, другую причину, чтобы держать меня здесь. В твоём мире всегда будет опасность, Илья. Всегда будет новый враг, новый соперник, новая причина, по которой мне нельзя позволить свободу. — Я качаю головой. — Я не смогу так жить. И не буду.

Он смотрит на меня, и я вижу противоречие в его взгляде. Потребность защитить меня борется с пониманием того, что я права.

— Если ты действительно хочешь меня, — продолжаю я уже мягче, — если хочешь, чтобы я была твоей, как прошлой ночью, то ты должен мне доверять. Ты должен верить, что я справлюсь с опасностью, что я буду осторожна, что меня не заберут у тебя, как забрали Катю.

— Я не умею доверять. — Это признание звучит искренне и честно, и от него у меня сжимается сердце. Он даёт мне больше, чем кто-либо другой, но я не могу позволить ему полностью контролировать меня. Мы должны меняться, иначе ничего не получится. — Я умею только владеть. Контролировать.

— Тогда учись. — Я протягиваю руку и беру его за ладонь, обхватив пальцами. — Научись доверять мне. Научись видеть во мне партнёра, а не собственность. Любовь не обязательно должна быть тюрьмой. Я не смогу любить тебя, если ты будешь держать меня в клетке, — тихо говорю я. — Я не смогу быть твоей, если это будет означать отказ от всего, что делает меня собой. Так что у тебя есть выбор. Ты можешь и дальше пытаться контролировать меня, владеть мной, защищать меня, запирая в четырёх стенах. Или можешь довериться мне.

— А если с тобой что-то случится? — Его голос звучит напряженно. — Если кто-то причинит тебе вред из-за того, что я недостаточно контролировал ситуацию, не был достаточно осторожен, не был...

— Это риск. — Я протягиваю руку, чтобы коснуться его щеки, и чувствую, как он слегка подаётся навстречу моим пальцам. — Любовь… отношения требуют уязвимости, Илья. Ты должен принять, что не можешь контролировать всё, что могут случиться плохие вещи и потери неизбежны. Ты должен быть готов что-то потерять, чтобы по-настоящему прочувствовать, каково это — обладать чем-то. У всего есть две стороны. Любовь и ненависть, обладание и утрата, тьма и свет. Одно без другого невозможно. Илья… Ты не можешь держать меня в заточении и говорить себе, что я здесь по собственной воле.

Он закрывает глаза, и я вижу, какая борьба идёт у него внутри. Всё, чего он добился, всё, кем он стал, всё, что он себе обещал, — всё это основано на контроле. На том, чтобы никогда больше не оказаться беспомощным. На том, чтобы защищать то, что принадлежит ему, с маниакальной одержимостью, чтобы никто не смог это отнять.

Я прошу его отпустить это. Довериться. Принять уязвимость. Нарушить обещание, данное самому себе в ночь, когда умерла его сестра.

— Я не могу, — наконец говорит он, открывая глаза. — Я не могу рисковать и потерять тебя. Я не могу пройти через это снова.

Я чувствую, как что-то надламывается в моей груди, как меня пронзает боль, когда я вижу боль и сожаление в его глазах. Я вижу его таким, какой он есть, — не просто как человека, который хочет меня контролировать, а как человека, который настолько травмирован утратой, что построил всю свою жизнь на том, чтобы не допустить повторения.

Но я не могу это исправить. Я не могу залечить эту рану. Это может сделать только он.

Я тянусь к затылку и расстёгиваю бриллиантовое колье. Оно падает мне на ладонь, сверкая в утреннем свете. Я на мгновение задерживаю его в руке, ощущая его тяжесть, а затем вкладываю в его ладонь.

— Я уже говорила тебе вчера вечером, — тихо произношу я, — если ты хочешь, чтобы я носила твой ошейник и была твоей, как ты просишь, то ты должен пойти мне навстречу. Ты должен доверять мне настолько, чтобы позволить мне жить за пределами этого пентхауса. Ты должен дать мне свободу действий. Не только в постели, но и в моей жизни. Я не