У меня сжимается сердце при мысли о том, как маленького Илью учили, что любовь опасна, а забота — это изъян, от которого нужно избавиться.

— Но у меня была сестра, — продолжает он, и в его голосе появляется мягкость. — Катя. Она была на четыре года младше меня. И она была... — Он замолкает, подбирая слова. — Она была воплощением всего хорошего в мире, где для добра не было места. Она была мягкой, нежной и доброй. Она любила книги, музыку и цветы. Она собирала полевые цветы и раскладывала их по всему дому, пытаясь сделать его красивым, несмотря на то, что вокруг всегда было холодно и серо.

Даже сейчас, спустя столько лет, я слышу любовь в его голосе. Этот звук кажется совершенно не соответствующим его характеру, и все же… Я услышала в его голосе, в том, как он говорил со мной, его начало. Теперь я в этом уверена. И я слышу боль, которая за этим стоит. Мне кажется, я знаю, чем закончится эта история.

— Она была единственным человеком, рядом с которым я чувствовал себя человеком, — тихо говорит он. — Единственным, кто не обращал внимания на насилие и жестокость. Когда я был с ней, я мог притворяться, что я не сын своего отца. Что меня не готовили к тому, чтобы я возглавил империю, построенную на крови, и мне не пришлось бы проливать ещё больше крови на протяжении многих лет.

Он смотрит в стену, но, кажется, ничего не видит. Думаю, он видит Москву, своё детство, девочку с полевыми цветами.

— Когда мне было шестнадцать, конкурирующая группировка решила послать моему отцу сигнал. Они хотели показать ему, что он не неприкосновенен. — Его голос становится ровным, безэмоциональным, и я понимаю, что сейчас последует. — Они похитили Катю. Ей было двенадцать лет.

Я прикрываю рот рукой, ужас подступает к горлу вместе с желчью. Я ожидала чего-то ужасного, но всё обернулось гораздо хуже.

— Они прислали сообщение. Они сказали, что вернут её целой и невредимой, если мой отец согласится на определенные условия: территорию, деньги, уступки. По меркам «Братвы», условия были приемлемые. Они лишили бы его гордости, но не власти. — Илья сжимает руки в кулаки, костяшки пальцев белеют. Он на мгновение стискивает зубы, прежде чем продолжить. — Он отказался, сказав, что переговоры — это проявление слабости. Что, уступив их требованиям, он выставит себя слабаком и навлечёт на себя новые нападки. Он сказал, что единственный ответ — это возмездие...

— Я умолял его. — Слова вырываются из глубины его души. Его голос звучит хрипло, а акцент становится более выразительным из-за сильных эмоций. — Три дня я умолял его спасти её. Умолял пойти на переговоры, заплатить любую цену, сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть её. И три дня он избивал меня за мои слёзы, пока я не был весь в крови, пока не проступили кости и мышцы в тех местах, куда он меня бил. Называл меня слабаком. Называл меня позорищем. Говорил, что я доказываю, что привязанность — это слабость.

У меня наворачиваются слёзы, в горле встаёт ком, и я смотрю на него. Трудно поверить, что в мире может существовать такой ужас. Неудивительно, что тьма поглотила весь свет, который мог в нём быть. Его вырвали из него... выбили из него.

— На третий день мы нашли её тело. — Его голос слегка дрожит на слове «тело», и я вижу, что ему с трудом удаётся взять себя в руки. — Они бросили его перед нашим домом в качестве послания. Предупреждения. Демонстрации того, что происходит, когда ты отказываешься вести переговоры.

— Илья... — Я тянусь к нему, но он отстраняется, встаёт, накидывает на себя простыню и идёт к окну. Он прислоняется к нему, упираясь предплечьем в стекло, и смотрит на город, который принадлежит ему.

— Мой отец не выказал ни горя. Ни раскаяния. Ни признания того, что его дочь только что убили из-за его гордыни. Он сказал, что она была его слабостью. Что её смерть освободила меня от этой слабости. Что теперь мне нечего терять, нечего такого, что можно было бы использовать против меня. Он сказал, что я должен быть благодарен.

От жестокости его слов у меня перехватывает дыхание. Не только из-за потери сестры, но и из-за того, как отец всё это преподнёс, пытаясь преподать урок о силе духа.

— В ту ночь я дал себе два обещания. — Илья поворачивается ко мне, и взгляд его испепеляет. — Во-первых, я поклялся, что больше никогда не буду беспомощным. Что я добьюсь такой власти, такого контроля, таких ресурсов, что никто и никогда не сможет отнять у меня что-то так, как отняли Катю, и я буду достаточно силен, чтобы защитить то, что принадлежит мне. Во-вторых, я поклялся, что никогда не позволю никому настолько завладеть моим вниманием, чтобы сломить меня. Что я никогда не буду так сильно переживать из-за кого-то, чтобы его потеря снова разрушила меня, как разрушила потеря Кати. — Он замолкает, с трудом сглотнув. — Потеря Кати должна была сломить моего отца, если бы он был достаточно человечен, чтобы горевать.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь сдержать слёзы. Дело не во мне, а в нём, в его утрате, в том, что сделало его таким, какой он есть. И мне нужно увидеть это, стать свидетельницей этого момента уязвимости.

Он даёт мне то, о чём я просила, — всё, о чём я просила, и я должна быть рядом с ним.

— Что случилось с твоим отцом? — Тихо спрашиваю я.

— Он умер два года спустя. Мне было восемнадцать. — Выражение лица Ильи непроницаемо. — Некоторые люди шептались, что это я убил его, организовал его смерть, чтобы завладеть Братвой. Они не ошибаются.

Это признание должно ужаснуть меня. Но после всего, что он мне только что рассказал, я испытываю лишь мрачное удовлетворение от того, что человек, который позволил своей дочери умереть и избил сына за то, что тот горевал, получил по заслугам.

— Я взял бразды правления в свои руки в восемнадцать и стал в два раза безжалостнее, чем он. Я маниакально защищал всё, что было моим. Я устранял угрозы до того, как они материализовались. Я следил за тем, чтобы все знали: если кто-то попытается у меня что-то отнять, он лишится всего. — Он возвращается к кровати и садится на край. — Я сдерживал оба обещания в течение пятнадцати лет. Я был могущественным и в то же время одиноким. Я говорил себе, что это и есть