исступления, а он запрокидывает голову, напрягая сухожилия на шее, и снова и снова изливается в меня.

Когда он кончает, я берусь за чокер — ошейник — и надеваю его на шею, пока скачу на нём.

Цепь холодит мою разгорячённую кожу, и я вижу в глазах Ильи неприкрытую похоть и собственничество, когда он тоже видит последний знак моей капитуляции. Он стонет, его бёдра вздрагивают, и я чувствую, как он снова напрягается.

Он кончает так бурно и мощно, что я чувствую, как его семя стекает по моим бёдрам, когда я наконец опускаюсь на него и прижимаюсь к нему, упираясь руками ему в грудь и победно глядя на него.

— Ты мой, — шепчу я, и его глаза сверкают в темноте.

— Да, котёнок, только твой — рычит он. — И ты моя.

А потом он приподнимается, хватает меня за талию и переворачивает нас обоих, прижимая к кровати своим членом, который всё ещё во мне.

Он всё ещё твёрдый. Он хватает меня за запястья, поднимает их над головой и прижимает одной рукой, а другой обхватывает моё горло.

— Теперь ты кончишь, когда я скажу, девочка, — мурлычет он, и в его глазах загорается злобный огонёк. Он начинает двигаться, медленно и размеренно, не касаясь моего клитора.

Это самая изощренная пытка. Он трахает меня медленнее, чем когда-либо, его пристальный взгляд всё время прикован к моему, его терпение безгранично, когда он продвигается к кончику, трахая меня только им, и он смотрит на меня сверху вниз, ухмыляясь. Он медленно погружается в меня, снова выходит, мучая, пока я стону и извиваюсь, пока, наконец, не поднимаю на него взгляд, тяжело дыша, мы оба блестим от пота.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Заставь меня кончить, Илья. Пожалуйста, заставь меня кончить.

Он ухмыляется, на его лице появляется дикое выражение, он подаётся бёдрами вперёд, по-прежнему удерживая меня за запястья и шею, и наклоняется так, чтобы с каждым толчком тереться о мой клитор. Он двигается быстрее, жёстче, возбуждая меня и подводя нас обоих к грани, и когда я, задыхаясь, произношу его имя, он просовывает палец мне под чокер и приподнимает меня так, что наши губы оказываются в сантиметре друг от друга.

— Кончи для меня, Мара.

Оргазм накрывает меня, удовольствие сковывает каждую мышцу и разливается по венам, когда я сжимаюсь вокруг него, рыдая от третьего за эту ночь оргазма. Я беспомощно стону, меня сотрясают спазмы, и Илья опускает меня на кровать, накрывает мои губы своими и ещё раз жёстко входит в меня, пульсируя внутри.

Когда он, наконец, выходит из меня, я чувствую, как вытекает сперма, пропитывая мои бёдра и постель. Его рука обхватывает меня за талию, и он притягивает меня к себе, когда ложится обратно, прижимаясь всем телом.

— Теперь ты спишь здесь, — говорит он ровным и твёрдым голосом. — Ты моя, Мара, а я твой. Ночью ты должна быть только в моей постели. В нашей постели.

Я бы поспорила, если бы он не сказал это. Какая-то часть меня всё ещё хочет возразить, что он должен был сам предложить, но я слишком устала. Я знаю, что мы ещё не закончили, что ему ещё нужно открыться мне, рассказать больше о себе, быть со мной таким, каким он, наверное, никогда не был ни с кем другим.

Но пока я могу уступить хотя бы в этом.

Я закрываю глаза и впервые засыпаю в объятиях Ильи Соколова.

* * *

Я просыпаюсь от солнечного света, льющегося в незнакомые окна, и чувствую, как рука Ильи лежит у меня на талии. Я ощущаю тяжесть ошейника на шее, его лёгкое давление, и всё, что произошло прошлой ночью, нахлынывает на меня.

Он решил сдаться мне. А я решила отдаться ему.

Илья всё ещё спит рядом со мной, его лицо расслаблено, как никогда раньше. Во сне он выглядит моложе и не таким опасным. Почти беззащитный. Я изучаю его в утреннем свете — резкую линию подбородка, светлые ресницы на щеках, то, как волосы падают ему на лоб.

Он красив. И он чудовище. И он мой.

Эта мысль должна была бы привести меня в ужас. Напротив, это наполняет меня странным чувством спокойствия. Как будто я, наконец, перестала бороться с течением, которое всё равно несло бы меня сюда.

Он открывает глаза, и я приподнимаюсь на локте, глядя на него, лежащего рядом со мной на белых простынях.

— Расскажи мне правду, — тихо говорю я.

Его взгляд прикован к моему, он сосредоточен и внимателен. Интересно, расслабляется ли он когда-нибудь по-настоящему или бдительность настолько укоренилась в нём, что стала частью его личности.

— Какую? — Его голос хриплый со сна.

— Всю. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Ты рассказал мне о «Братве», о Сергее, об опасности. Но ты не сказал мне, почему. Почему ты такой, какой есть. Почему тебе так отчаянно нужен контроль. Почему мысль о том, что я могу уйти, заставляет тебя... — я делаю паузу, — сходить с ума.

Он долго молчит, и я вижу, какая борьба происходит в его глазах. Инстинкт уклоняться, скрывать свои уязвимые места борется с чем-то другим. Возможно, это потребность быть узнанным, по-настоящему узнанным кем-то.

Я могу это понять. Но мне нужно понять и его тоже.

— Я никогда никому не рассказывал, — говорит он наконец. — Я никогда не хотел.

— Но мне ты расскажешь? — Тихо спрашиваю я, и после долгой паузы он кивает.

— Да. — Его челюсть сжимается. — Не знаю почему, но да. Я хочу, чтобы ты поняла.

Он садится, и я делаю то же самое, натягивая на себя простыню. Чокер переливается в утреннем свете, отбрасывая крошечные радужные блики на белую ткань, и я вижу, как его взгляд следит за этим движением, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Я вырос в Москве, — начинает он, тщательно подбирая слова. — Мой отец был паханом. Жестоким, могущественным, его боялись все, кто его знал. Он правил с помощью насилия и запугивания и меня воспитал в том же духе.

Я молчу, давая ему возможность подобрать слова. У меня такое чувство, что если я его перебью, то разрушу ту хрупкую готовность поделиться, которую он обрёл.

— У него были очень специфические представления о силе и слабости. О том, что значит быть мужчиной в нашем мире. Эмоции — это слабость. Привязанность — это слабость. Забота о чём-то или о ком-то — это уязвимость, которой можно воспользоваться. Илья сжимает зубы. — Он вбивал мне эти уроки в голову с тех пор, как я