Эйден обрадовался. Наконец-то настоящее дело. Наконец-то он докажет, что чего-то стоит. Он начистил броню до зеркального блеска, проверил винтовку сто раз и сел в десантный бот с чувством человека, который едет навстречу судьбе.

Судьба оказалась не такой, как на картинках.

2. Трещина

Первая неделя на Оруине стёрлась в памяти кровавым пятном. Зачистки, патрули, перестрелки. Эйден стрелял, когда приказывали, и старался не думать, в кого. Враг — он и есть враг. Так учили.

Но одна деталь застряла в сознании, как заноза.

Это случилось на пятый день. Их группа прочёсывала жилой квартал — или то, что от него осталось. Стены в пробоинах, на асфальте тёмные пятна, запах горелого мяса. В подвале одного из домов нашли женщину с двумя детьми. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на солдат огромными глазами. Старший мальчик, лет семи, заслонял младшую сестру.

Командир приказал вывести их на поверхность — «для фильтрации». Эйден пошёл сопровождать. Женщина молчала, только прижимала детей к себе. Мальчишка смотрел на Эйдена с такой ненавистью, что у того внутри всё перевернулось.

— Не бойся, — сказал Эйден, сам не зная зачем. — Мы не тронем. Просто проверим.

Мальчишка плюнул ему под ноги.

— Врёшь, — прошипел он. — Вы всех убиваете. Вы звери.

Эйден хотел ответить, что это неправда, что они защитники, что они несут порядок... Но слова застряли в горле. Потому что вчера он видел, как снайпер снял подростка, выбежавшего из подъезда. Тот мог быть повстанцем. А мог просто бежать за водой.

Наверху их встретил патруль. Женщину с детьми увели. Эйден больше никогда их не видел. Но взгляд того мальчишки — полный ненависти и презрения — остался с ним навсегда.

В ту ночь он не спал. Смотрел на свои руки и думал: «А если бы у меня была мать? Если бы кто-то пришёл в мой дом?» Но он запрещал себе додумывать эту мысль. Потому что если додумать — можно сойти с ума.

А потом появился Лекс.

3. Лекс

Эйден увидел его впервые перед вылетом. Сухой, жилистый, с лицом, словно высеченным из камня. Глаза — серые, стальные, глубоко посаженные — смотрели сквозь тебя, словно видели то, чего другие не замечали. Седые виски, короткая стрижка, руки в мозолях, которые уже никогда не сойдут. Броня старая, исцарапанная, с отметинами от пуль и осколков — каждая царапина, казалось, имела свою историю.

Парень тогда подумал: вот он, настоящий солдат. Таких показывают в агитках. Такими гордится Конфедерация. Он и не знал, что этот человек перевернёт всю его жизнь.

В десантном боте Лекс сидел напротив и молчал. Эйден пытался завязать разговор, но тот отвечал коротко и снова уходил в себя. В его молчании не было высокомерия — только какая-то огромная, свинцовая усталость, словно он нёс на плечах груз, который Эйден даже не мог вообразить.

Потом была высадка. Ад. Крики, выстрелы, взрывы. Эйден вжался в укрытие и палил очередями в белый свет, потому что боялся высунуться. И вдруг чья-то рука дёрнула его вниз, прижала к стене. Рядом возникло лицо Лекса — спокойное, сосредоточенное, без тени паники.

— Экономь патроны, — сказал он негромко. — И смотри, куда стреляешь. Дыши. Ты справишься.

Эйден тогда не понял главного: почему ветеран, видевший сотни боёв, тратит время на какого-то салагу? В учебке его учили другому: тони или тяни на дно остальных.

А потом случилось то, что Эйден запомнил навсегда.

Они наткнулись на раненого повстанца. Тот лежал, истекая кровью, и хрипел, пытаясь поднять автомат. Эйден вскинул винтовку, готовый добить, но Лекс перехватил ствол.

— Дай ему морфин, — приказал он.

— Командир?! Это же враг!

Лекс посмотрел на него — и Эйден осёкся. В этом взгляде не было злости. Только усталая, горькая правда.

— Он своё отвоевал. Не дай человеку умирать в муках.

Эйден подчинился. Трясущимися руками достал аптечку. Лекс сам выхватил шприц-тюбик и сделал укол повстанцу. Тот посмотрел на Лекса с таким изумлением, смешанным с недоверием, что Эйден никогда этого не забудет. Враг не понимал, почему солдат Конфедерации оставляет ему шанс на избавление от боли.

Лекс просто пошёл дальше.

Эйден тогда ничего не понял. Но запомнил. Запомнил, как сжалось сердце, когда он увидел, что враг — тоже человек. Что он страдает. Что он может смотреть на тебя не с ненавистью, а с полным растерянности недоумением.

Трещина в картине мира стала шире.

4. Белый флаг

Следующие дни стёрлись в адской круговерти. Бои, переходы, снова бои. Эйден держался рядом с Лексом, как слепой щенок за матерью. Тот не прогонял, но и не приближал. Просто иногда бросал короткие фразы: «Пригнись», «Цель слева», «Не геройствуй».

А потом случилось то, что разрушило всё.

Они вошли в здание института, где, по данным разведки, держали важного пленника. Эйден шёл за Лексом, сжимая винтовку и будучи готовым ко всему. Но к такому его не готовили.

Лекс заслонил собой парня в очках — тощего, лохматого, похожего на испуганного студента. Заслонил от своих. От спецназа, который пришёл их же прикрывать. Эйден видел, как Лекс наставил оружие на элитных бойцов Конфедерации, защищая того, кого они должны были захватить.

Мир рухнул.

В голове билось: «Предательство! Измена! Он враг!» Но тело не слушалось. Эйден стоял как вкопанный и смотрел, как Лекс прыгает за этим парнем в пустоту, как они исчезают в дыму, как взрывается этаж, отрезая путь.

А потом наступила тишина.

Эйден остался один. Стоял на краю крыши, сжимая винтовку, и смотрел, как горит город. Свои ушли. Спецназ ушёл. Командир мёртв или... или что?

И вдруг он понял: а если Лекс прав? Если этот парень — не враг? Если Конфедерация — не та семья, которой её рисовали?

Мысль стала почти болезненной, чудовищной. Запретной. Но она уже засела в голове, и вытравить её было невозможно.

Трое суток он бродил по руинам. Прятался от патрулей, от дронов, от своих. Спал в подвалах, пил воду из луж, жевал сухой паёк. И думал. Вспоминал всё: ту женщину с детьми, мальчишку, который плевался, раненого повстанца, которому Лекс приказал дать морфин. Вспоминал слова инструкторов: «Враг — это не люди, это функция». Но враги были людьми. Они страдали. Они любили. Они умирали.

А Конфедерация... Конфедерация стирала их с лица земли, называя это