Отец не ответил. Сергей сжал кулаки, но промолчал. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только треском свечей.

— Расскажи мне о нем, — сказала Анастасия, поднимая голову. — О графе Палене. Какой он?

— Холодный, — ответил Сергей. — Держится на расстоянии. Говорит мало, но метко, каждое слово взвешено. Глаза — зеленые, тяжелые, смотрят так, будто взвешивают тебя. Я не знаю, что у него на уме. Но он не глуп и не жесток, насколько я могу судить.

— И он хочет на мне жениться?

— Он хочет сохранить карьеру, — сказал отец. — Это не одно и то же. Но, может быть, со временем...

— Не надо меня утешать, — перебила Анастасия, вставая. — Не надо говорить «со временем». Я знаю, что такое брак по принуждению. Я видела их при дворе. Холод, равнодушие, измены. Это не жизнь, это существование.

— Настя, — начал отец.

— Я согласна, — сказала она, не оборачиваясь. — Но не ради него. Ради вас. Ради мамы. Ради Сергея. Чтобы никто не пострадал из-за меня.

— Настя...

— Оставьте меня одну, — сказала она и вышла из гостиной.

Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Как будто из нее вынули все, что было живым, и оставили только оболочку.

Она не плакала. Она села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. «Графиня Пален, — подумала она. — Жена сына цареубийцы. Изгнанница, которую выдали замуж, чтобы заткнуть рты сплетникам».

Она не знала, что ждет ее впереди. Но знала одно: она не сломается. Она выжила во дворце, она выживет и в этом браке.

За стеной слышались голоса отца и брата — тихие, напряженные. Они спорили о чем-то, может быть, о ней. Анастасия не вслушивалась. Ей было все равно.

Вечером, когда они ушли, она подошла к комоду, открыла шкатулку. Внутри лежали засохшие цветы, старая брошь матери, письмо от Сергея, написанное перед ее отъездом из Петербурга.

— Прощай, прошлое, — сказала она в пустоту. — Здравствуй, будущее.

Она не знала, что будущее окажется еще холоднее. И что в этом холоде она найдет тепло.

Глава 8. Портрет жениха

Имение Шаховских, начало сентября 1817 года.

Отец и брат уехали на следующий день. Сергей обещал вернуться к венчанию, отец — написать, как только будут новости. Анастасия осталась одна. Или почти одна — с Агафьей, с осенним садом, с тяжелой тишиной, которая опустилась на дом и, казалось, пропитала стены, мебель, даже воздух.

Она не плакала. Она думала.

Вечером, когда зажгли свечи — в комнате сразу стало уютнее, тени заплясали по стенам, — Анастасия подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором замелькали картины прошлого — балы, огни, шепот, кружение пар. И среди них — лицо, которое она тогда не разглядела, но теперь пыталась вспомнить, как слепой ощупывает незнакомый предмет.

Граф Алексей Петрович Пален. Ему было тридцать два года — возраст, когда мужчина уже состоялся, но еще не утратил надежды что-то изменить.

Она видела его несколько раз. Точно. На балах в Петербурге, в Зимнем дворце, у графини Строгановой, у князя Юсупова. Он всегда стоял чуть в стороне, в темном сюртуке, с бокалом в руке, и смотрел. Не на всех — на нее. Она замечала этот взгляд — зеленый, тяжелый, почти ощутимый, как прикосновение. Но он никогда не подходил. Никогда не приглашал танцевать. Никогда не заговаривал.

«Странный человек», — думала тогда Анастасия и отворачивалась, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Теперь она жалела, что не всмотрелась внимательнее. Что не спросила у Марии (тогда еще «подруги»), кто это. Что не узнала о нем больше, чем знал весь свет: граф Пален, дипломат, сын того самого Палена, который в 1801 году... Она поморщилась, отгоняя мысль.

Отец Алексея, Петр Алексеевич Пален, был одним из главных заговорщиков против императора Павла I. Он не убивал своими руками — но организовал, руководил, привел в спальню императора тех, кто нанес последний удар. Александр I знал об этом. Все знал. И все равно держал Палена при дворе? Нет, отправил в отставку. А потом? Потом вернул? Анастасия не помнила подробностей. Она знала только одно: имя Пален было покрыто тенью. Не позором — тенью. Тяжелой, мрачной, как тучи перед грозой.

И сын этой тени теперь должен стать ее мужем.

Анастасия отошла от окна, села на кровать, обхватила колени. В голове кружились обрывки воспоминаний: его взгляд, зеленый, глубокий, с золотистыми искрами, которые вспыхивали, когда на него падал свет свечей. Она вспомнила, как однажды на балу у князя Юсупова он стоял у колонны, смотрел на нее, и она почувствовала неловкость — как будто он видел ее насквозь, читал ее мысли, ее страхи. Она тогда подумала: «Что ему нужно?» И отвернулась.

Теперь она знала, что ему нужно. Или думала, что знает.

— Карьерист, — сказала она вслух, пробуя слово на вкус. — Холодный, расчетливый. Женится, потому что императрица-мать приказала. Потому что без этого его карьера рухнет.

Она слышала, как отец говорил о нем: умен, осторожен, никогда не повышает голоса. Дипломат до мозга костей — взвешивает каждое слово, каждое движение. Идеальный исполнитель. Идеальный муж для изгнанницы, которую нужно спрятать подальше от двора.

Но зачем тогда он смотрел на нее? Не один раз, а много. Зачем провожал взглядом, когда она танцевала с другими? Зачем этот странный, тяжелый взгляд, от которого у нее мурашки бежали по спине и сердце начинало биться быстрее?

— Может быть, он уже тогда знал, — прошептала она, глядя на огонь свечи. — Знал, что его заставят на мне жениться. Или... может быть, он действительно хотел подойти, но не решился.

Анастасия вспомнила, как однажды, на балу в Царском Селе, он сделал шаг в ее сторону — и остановился. Кто-то окликнул его, и он отвернулся. Она тогда не придала значения — мало ли, кто куда шагает. Теперь эта картина встала перед глазами с пугающей отчетливостью, и сердце сжалось.

«Что, если он не так холоден, как кажется? — подумала она. — Что, если под этой маской — что-то другое? Боль? Страх? Надежда?»

Она тут же отбросила эту мысль. Нельзя надеяться. Нельзя ждать от брака по принуждению ничего, кроме боли и унижения. Она знала это по себе. Ее выбросили, как ненужную вещь, и теперь пристраивают к человеку, который тоже не свободен в своем выборе.

— Мы оба игрушки в руках императрицы-матери, — сказала она горько. — Пешки на ее