Отец помолчал, потом ответил нехотя:

— Разные люди. Во-первых, Мария Долгорукова. Она распускает слухи, будто ты намеренно привлекаешь внимание великого князя. Ее слова дошли до императрицы-матери.

— Мария! — Анастасия почувствовала, как гнев поднимается внутри. — Я так и знала! Она всегда завидовала, всегда плела интриги…

— Не только она, — перебил отец, и голос его стал жестче. — Есть и другие. Ты помнишь, кто стоял рядом с великим князем на балу? Адлерберг и Вяземский, его ближайшие друзья. Они при дворе выполняют особую роль — замечают, на кого он смотрит, и сообщают тем, кому положено. Они обратили внимание императрицы-матери на то, что Николай Павлович выделяет тебя среди других фрейлин.

Анастасия замерла. Вспомнила тот бал — кивок Адлерберга, усмешку Вяземского, их переглядывания.

— И что же я сделала? — спросила она глухо. — Просто стояла?

— Ты ничего не делала, — сказал отец. — Но при дворе достаточно одного взгляда. Императрица-мать решила убрать возможную помеху. Мария подлила масла в огонь своими сплетнями, а Адлерберг с Вяземским подтвердили: да, великий князь на нее смотрит. Этого хватило.

— И теперь меня ссылают, как ненужную вещь.

— Не ссылают, — поправил отец, но в голосе его не было уверенности. — Отправляют в имение отдохнуть. На время.

— Надолго?

— Не знаю, — честно ответил он. — Будем надеяться, что не навсегда.

Анастасия встала. Хотела спорить, кричать, но поняла — бесполезно.

— Мария… и эти двое… — она не договорила.

— Мария — из зависти, — сказал отец. — А Адлерберг с Вяземским… они просто делают свою работу. Для них ты не человек, а объект наблюдения. Не вини их. Вини двор.

Она вышла из кабинета, закрыла дверь и прислонилась к стене. Внутри все кипело. Слезы подступали к горлу, но она не позволила себе заплакать. Не сейчас. Не здесь.

Она поднялась к себе, села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. «Меня выгоняют, — думала она. — Как собаку. Потому что какой-то великий князь посмотрел в мою сторону. Я даже не хотела этого. Я ничего не делала».

Через три дня она уехала в имение. Отец не провожал — был занят. Мать плакала на крыльце, махала платком. Сергей служил и не мог приехать проститься — он был в карауле в Петергофе. Анастасия сидела в карете одна, смотрела на проплывающие за окном березы, на поля, на деревни, на крестьян, которые кланялись, когда проезжала барская карета. И думала о том, как несправедлива эта жизнь.

«Я ничего не сделала, — думала она. — Я просто жила. Я просто была собой».

Но, видимо, этого было слишком много.

Глава 6. Письмо от Марии

Имение Шаховских, Тверская губерния, середина июля 1817 года.

Дорога от Петербурга до имения заняла три дня. Анастасия почти не смотрела в окно — зачем? За окном были все те же леса, поля, деревни, которые она знала с детства. Березовые рощи сменялись еловыми, поля — перелесками, деревни — усадьбами. Но сейчас они казались ей чужими, как будто она ехала не домой, а в ссылку.

Карета покачивала, и она сидела, уткнувшись в угол, накрывшись пледом из верблюжьей шерсти (мать сунула в дорогу, чтобы не замерзла), и смотрела в одну точку. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Такое случалось с ней после сильных потрясений: мир терял цвет, звуки становились приглушенными, и она чувствовала себя не живой, а какой-то тенью.

«Я ничего не сделала, — повторяла она мысленно, как молитву. — Я просто служила. Я просто была собой».

Но этого оказалось достаточно, чтобы ее изгнали.

Имение встретило ее тишиной.

Старый дом, построенный еще при Екатерине, стоял на высоком берегу реки Тверцы. Березовая аллея, пруд с кувшинками, флигель для гостей, конюшня на двадцать лошадей — все было знакомым, родным, но сейчас казалось чужим, как будто она попала в декорации к чужой жизни. Анастасия вошла в дом, поднялась в свою комнату — ту самую, где жила девочкой, — и села на кровать.

Комната была нетронутой: белые занавески с кружевами, старый комод красного дерева, книги на полке (Вальтер Скотт, мадам де Сталь, томик Парни), на стене — акварельный портрет матери, написанный неизвестным художником. Анастасия провела рукой по подоконнику — ни пылинки. Мать писала, чтобы все приготовили.

— Ваше сиятельство, — в дверях стояла старая нянька, Агафья, с морщинистым лицом, добрыми глазами и руками, пахнущими пирогами. — Вы бы поели. Дорога долгая. Я тут щей сварила, пирожков с капустой напекла.

— Не хочу, — ответила Анастасия.

— А надо. Силы нужны.

— Для чего?

Агафья не нашлась, что ответить. Вздохнула, перекрестилась и вышла.

Анастасия легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Ей было двадцать два года. Она была умна, красива, знатна. И она была изгнана из того мира, где выросла, — за то, что на нее посмотрел великий князь.

«Это несправедливо», — думала она. Но что толку?

Дни в имении тянулись медленно, как патока. Анастасия вставала поздно, когда солнце уже стояло высоко, завтракала одна в большой столовой, где портреты предков смотрели на нее с укоризной, гуляла по парку (листья на березах начинали желтеть, и ветер срывал их, кружа в воздухе), читала — или делала вид, что читала. Она писала письма: императрице Елизавете Алексеевне (короткое, сухое, с выражением благодарности за службу и надеждой на скорое возвращение), Марии (вежливое, ничего не значащее, с пожеланиями здоровья), брату Сергею (теплое, но сдержанное — она не хотела показывать, как ей плохо). Ответов не было — или они приходили такие же пустые, как ее письма.

Только от Марии пришло одно — странное, короткое, написанное на дорогой бумаге с золотым обрезом: «Отдыхай, подруга. Скоро все наладится». Анастасия не поверила. Что-то было не так. Мария не могла желать ей добра — слишком много колкостей, слишком много зависти.

Она не знала, что через две недели получит другое письмо — то, которое перевернет все.

Письмо пришло с оказией — через верного человека, которого Анастасия не знала. Старый слуга, кучер с соседней усадьбы, привез конверт без обратного адреса, сказал, что велено передать лично в руки, и уехал, подняв облако пыли.

Анастасия разорвала конверт дрожащими руками.

Почерк был Марии — мелкий, с наклоном, с кудрявыми завитками, которые она всегда выводила с особым тщанием. Но тон... тон был таким, какого она никогда не слышала. Насмешливым, злым, торжествующим. Слова впивались в бумагу, как иглы.

«Настя, дорогая! Как ты там, в своей глуши? Надеюсь, тебе нравится? А у нас тут весело. Свадьба отгремела. Великий князь теперь смотрит только на свою жену. Все