по аллеям, любуясь прудами и павильонами. Анастасия шла в свите императрицы, стараясь держаться незаметно, почти сливаясь с тенью лип. Великий князь Николай Павлович был рядом с принцессой Шарлоттой — подавал ей руку, помогал перейти мостик, показывал старые дубы, посаженные еще при Елизавете Петровне. Они выглядели влюбленными — или почти влюбленными. Шарлотта улыбалась, и в ее улыбке появлялось что-то теплое, почти домашнее.

Анастасия не смотрела на них. Она смотрела под ноги, на золотой песок дорожек, и думала о своем. О том, что мать писала из имения — отец кашляет по ночам, доктор прописал ему покой и теплое молоко с медом. О том, что Сергей редко бывает дома, все в полку, и она беспокоится за него — в гвардии сейчас неспокойно, солдаты ропщут, офицеры пьют и дерутся. О том, что ей самой уже двадцать два года, а она все еще не замужем.

Вдруг впереди произошло замешательство. Великий князь остановился, наклонился — выронил платок. Белый батистовый платок с вензелем — «Н» под короной — упал на песок. Он хотел поднять его сам, но в это время принцесса что-то сказала, отвлекая его, и он повернулся к ней.

Анастасия оказалась ближе всех. Она машинально наклонилась, подняла платок и протянула великому князю.

— Ваше высочество, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он повернулся. Их взгляды встретились.

В его глазах — холодных, внимательных, голубых, как невский лед на солнце, — она увидела на секунду что-то такое, что заставило ее сердце замереть. Не интерес — нет. Узнавание. Или, может быть, вопрос. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — или будто давно не видел и пытался вспомнить, откуда знает это лицо.

— Благодарю, княжна, — сказал он, принимая платок.

Он отвернулся, подал руку принцессе и пошел дальше. Все заняло не больше нескольких секунд. Но Анастасия почувствовала, как кто-то смотрит на нее со стороны.

Мария.

Она стояла в нескольких шагах, и ее глаза были холодны, как зимняя Нева. В них не было злобы — было что-то похуже. Торжество.

Прогулка продолжалась. Анастасия шла, стараясь не думать о случившемся. Но внутри все дрожало.

Вечером, когда фрейлины собирались в общей гостиной (большая комната с зелеными шелковыми обоями, мягкими диванами и камином, в котором потрескивали березовые дрова), Мария подошла к ней с чашкой чая и приторной улыбкой.

— Ты сегодня была в центре внимания, — сказала она, присаживаясь рядом на оттоманку. От нее пахло иланг-илангом.

— Я просто подняла платок, — ответила Анастасия, отодвигаясь на полвершка. — Любой бы на моем месте.

— Любой, но подняла ты, — возразила Мария, делая глоток чая. — Ты слишком часто попадаешься ему на глаза, Настя. Сначала бал, потом платок. А завтра что? Упадешь в обморок у его ног? Или, может быть, «случайно» встретишься с ним в парке?

— Ты говоришь глупости, — сказала Анастасия, чувствуя, как внутри закипает гнев. — У меня нет никаких видов на великого князя. И у него на меня — тем более. Он жених, Мария. Через месяц он обручится с принцессой.

— Конечно, нет, — мягко сказала Мария, ставя чашку на блюдце. — Я просто переживаю за тебя. Ты же знаешь, как строга матушка-императрица. Не дай бог, кто-то подумает, что ты строишь глазки ее сыну.

— Никто не подумает.

— Уже подумали, — сказала Мария, и в голосе ее прозвучала сталь. Она встала, одернула юбки и, прежде чем уйти, добавила через плечо: — Береги себя, Настя. Двор не прощает ошибок.

Анастасия осталась одна. Она смотрела на остывший чай, на пляшущие в камине языки пламени, на длинные тени, которые ложились на паркет. Что-то было не так. Мария не просто сплетничала — она что-то задумала. Но что?

Она не знала. Она не хотела знать. Она хотела только одного — чтобы все это кончилось. Чтобы помолвка состоялась, чтобы великий князь женился, чтобы все забыли о ее существовании.

Но в глубине души она чувствовала — это только начало.

Ночью ей приснился сон. Она стояла на балу, одна, и все смотрели на нее. Великий князь шел к ней, протягивал руку, но кто-то хватал ее за плечо и оттаскивал назад. Она просыпалась в холодном поту, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.

«Это просто сон», — говорила она себе. — «Просто сон».

Но тревога оставалась.

Глава 5. Вызов отца

Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Особняк Шаховских на Английской набережной.

Анастасия возвращалась из Царского Села с тяжелым сердцем. Последние недели при дворе стали невыносимыми. Императрица Елизавета Алексеевна, прежде всегда ласковая, теперь говорила с ней сухо, коротко, избегала смотреть в глаза. Анастасия чувствовала — это не ее воля. Кто-то давил на императрицу, кто-то внушал ей, что фрейлина Шаховская — persona non grata, что ее присутствие рядом нежелательно.

Но кто? Мария Долгорукова вела себя странно: то подходила с приторными улыбками и сочувственными вздохами, то исчезала на несколько дней, а потом появлялась с видом победительницы, пахнущая новыми духами и новыми сплетнями. Анастасия пыталась поговорить с ней откровенно, но Мария отделывалась шутками и переводила разговор на другое.

— Ты что-то скрываешь, — сказала ей Анастасия однажды, когда они остались вдвоем в комнате для фрейлин. За окном шел дождь, и капли барабанили по стеклам, создавая ощущение замкнутости, почти клетки.

— Я? — Мария округлила глаза, изображая невинность. — Что ты, Настя. У меня нет от тебя секретов.

— Лжешь, — спокойно ответила Анастасия, глядя ей прямо в глаза.

Мария обиженно поджала губы, схватила свой ридикюль и вышла, хлопнув дверью. Анастасия смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри нарастает тревога — глухая, тяжелая, как предгрозовой воздух.

Сегодня, вернувшись домой, она застала родителей в странном состоянии. Отец, князь Григорий Павлович, сидел в кабинете, запершись, и не выходил даже к обеду. Мать, княгиня Елена Николаевна, ходила по гостиной, теребя платок, и на вопросы отвечала односложно. В гостиной пахло сушеной мятой и лавандой — мать всегда клала эти травы в шкафы, чтобы отогнать моль, но сейчас запах казался удушливым.

— Что случилось? — спросила Анастасия, снимая шаль и перчатки.

— Ничего, — ответила мать, не глядя на нее. — Отец устал. Не тревожь его.

Анастасия не поверила. Но спрашивать дальше не стала — знала, что родители скажут, когда будет нужно.

Она поднялась к себе, села у окна и стала смотреть на Неву. Вода была серой, свинцовой, небо — низким и влажным. На том берегу едва виднелись очертания Петропавловской крепости, и Анастасии вдруг подумалось, что она чувствует себя как в тюрьме — только стены у