– Не будет.

Я развернулась и вылетела из кабинета. Сейчас я расталкивала одноклассников с настоящей злостью. Сзади неловко прощалась и извинялась Варька. Вечно она пытается быть хорошей. Достала.

– Ну что, Гусе-Лебедева, свободна? – окликнула меня Ирка.

Они с Динарой стояли у окна, ждали, когда Юлия Анатольевна их призовет. Типа тоже не в очереди со всеми, а отдельно. Ирка и Динара у нас танцовщицы, на каждом школьном празднике на сцене юбками вертят и ноги задирают.

– Конечно, свобо-одна, – протянула Динара, глядя не на меня и даже не на Ирку, а куда-то в окно. – Ей что, сочинила шесть строк, и гуляй. Это нам с тобой тренироваться и репетировать по два раза в неделю…

Динара злая и глупая. И мне страшно завидует. Это все знают. Ее вообще только Ирка и терпит. Потому что Ирка – добрая и глупая.

Обычно я на Динарины колкости внимания не обращаю, много чести. Но сегодня… Сегодня мне хотелось орать. Громко, на весь коридор, на всю школу. На весь мир.

Я закричала на Варьку. Она как раз догнала меня и начала это свое вечное «да успокойся, подумаешь». Конечно, «подумаешь»! Давно надо было подумать! Одни предатели вокруг! И Кирилл – предатель, и Варька. И даже эта ее вся-из-себя-мама, которая про этот дурацкий стишок, разумеется, забудет. И Юлия Анатольевна – предательница! Все!

Никому я не нужна. Никто меня не ценит и не понимает. Ну ничего. Они еще пожалеют.

Вслух я, конечно, кричала другое. Я все-таки не совсем дура. Я кричала, что все мне надоели. И особенно Варька. И пусть никто ко мне близко не подходит.

Варька стояла посреди коридора и растерянно моргала. Ирка смотрела на меня круглыми от удивления глазами. А Динара только подняла правую бровь и презрительно хмыкнула: не умеешь, мол, в скандалы – не суйся. И тогда я швырнула в нее – во всех них – свой блокнот с никому не нужными стихами.

А потом ушла. Домой. Плакать.

Глава шестая,

в которой посылают в баню и совершают подозрительные сделки

Аня

– Мам, я талантливая? – спросила я за ужином. Просто так спросила. Типа между делом. Между котлетой и компотом. А сама – где-то глубоко внутри – вся замерла в ожидании ответа.

– А почему ты именно маминым мнением интересуешься? – с притворным негодованием влез папа.

Вот всегда он так. В любое другое время я с радостью ввязалась бы в шутливую перепалку. Но не сейчас.

– Потому что ты опять обстебёшь меня и ничего по делу не скажешь, – нахмурилась я. – Мам, ответь, а? Только честно.

Мама смотрела на меня с подозрением. Обычно она легко подключалась к нашим с папой спектаклям. Но иногда – то ли от усталости, то ли из-за каких-то своих мыслей – промахивалась и сама становилась объектом розыгрыша. Сейчас я загадала: если поймет и ответит серьезно, все будет хорошо. Все точно будет хорошо. Нужно ей просто помочь, продемонстрировать, насколько этот разговор важен и серьезен.

– Я вот думаю. О будущем, – все так же спокойно добавила я, внимательно глядя в тарелку. – Если таланта у меня нет, нечего и время на ерунду тратить. Надо заниматься чем-то полезным. Ну… К карьере продавщицы готовиться, например.

Вот. Вот теперь ясно, насколько для меня важен этот ответ. А с другой стороны, понятно, что я не истерю и отношусь к ситуации совершенно по-взрослому, философски. Шучу даже.

– Это правильно. – Мама отложила нож и сделала серьезную-пресерьезную мину. – К такой карьере обязательно нужно готовиться. Мы с отцом как раз думали, не отдать ли тебя на подготовительные курсы класса с восьмого. В сетевой магазин сразу не возьмут, конечно. – Мама задумчиво нахмурилась. – В магазин «У Виталича» попробуем с осени. А пока можешь еще эти свои стишки посочинять, так и быть.

И мама с папой заржали. Смешно им.

– Спасибо, – буркнула я. – Чего тянуть, давайте сразу на курсы. А лучше в колледж. Заборостроительный. Я как раз много разных интересных слов знаю, буду строить и писать.

– Да чего ты? – Папа, кажется, искренне не понимал, что пошло не так. Вот поэтому я и обращалась не к нему!

Но мама… Мама тоже оказалась предательницей. А может, она и правда считает мои «стишки» баловством и глупостью? Просто раньше сказать стеснялась? А тут я сама спросила…

Я больше не могла оставаться за одним столом с такими людьми.

Бросать на стол вилку я не хотела, она случайно упала. И стул случайно отскочил – больше грохота богу грохота. А вот дверью я хлопнула уже сознательно. Чего мелочиться-то.

– Аня! – как-то испуганно позвала из-за двери мама.

– Да ну ее в баню, Лен. Совсем шуток не понимает. Дверьми еще хлопать будет! – это папин голос. Злой и растерянный.

Это было последнее, что я услышала, стоя за дверью кухни. Я не понимаю шуток. Ну меня в баню. Отлично!

Я заперлась в ванной, включила горячую воду и наконец заревела. Реветь – вот так, от всей души, как в детстве, – все-таки приятно. Я плакала, пока не устала и пока не подумала, что вода в ванной теперь, наверное, соленая, как в море. От этой мысли стало смешно, и больше плакать не получалось. Ну и ладно. Горячая вода и уютный пар согревали. Даже не так – отогревали. Кажется, половину проблем я просто выдумала. Ну подумаешь, папа с мамой неудачно пошутили. В первый раз, что ли? А сколько раз я их подкалывала? Это же семейная традиция у нас – прикалываться друг над другом по любому поводу. Ну не всегда уместно, да… И Варька меня не предавала – она ведь не просила Кирилла в себя влюбляться. И маму свою сочинять дурацкое стихотворение к дурацкому последнему звонку тоже не просила. А мой стишок и правда написан левой ногой через правое ухо… Юлия Анатольевна прекрасно это видит. Спасибо, что переписывать не заставила, наоборот, освободила от этой ерунды. Вот как все хорошо… Чего разнылась-то?

Я ополоснулась под душем, выбралась из ванны и закуталась в огромное махровое полотенце. Взглянула в зеркало – на едва заметную тень в тумане. Тень в тумане – это я. Прикольно! Я уже хотела протереть для своей «тени» небольшое окошко и скорчить ей (или себе?) рожицу, но отдернула руку. В нижнем левом углу зеркала было нарисовано сердечко. Небрежно так, криво. Контур не замкнут, и из-за этого кажется, что в сердечке дырка. На самом деле я просто плохо нарисовала, – почти не