Каэль смотрел жёстко, почти безжалостно.

— Доверие не доказывают за день. Тем более после того, что ты сделала.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Ты сегодня увидела испуганных детей, услышала несколько шёпотов за спиной и решила, что достаточно переставить стулья, написать записку, оставить плед — и дом начнёт смотреть на тебя иначе.

— Я так не решила.

— Тогда что ты решила?

Элиана могла бы снова ответить уклончиво. Могла бы промолчать. Но усталость дня, детский плед на плечах и его холодное «никак» вдруг сняли с неё лишнюю осторожность.

— Я решила, что если дети ждут от меня крика, я не буду кричать. Если они ждут, что я войду без разрешения, я останусь за дверью. Если они думают, что взрослые забирают любимые вещи, я не возьму их игрушку. Это мало. Я знаю. Но сегодня у меня есть только это.

Каэль молчал.

Впервые его молчание не давило. Оно слушало.

Элиана не стала добавлять ни слова. Пусть услышанное останется как есть — без украшений, без просьбы о снисхождении.

— Зачем тебе дети? — спросил он наконец.

Вопрос прозвучал просто. Слишком просто для того, что за ним стояло.

Элиана не сразу нашла ответ.

Не потому, что его не было. Потому что правдивый ответ был невозможен. «Потому что я очнулась в теле женщины, которая их ранила, и теперь не могу оставить всё как есть» — звучало бы безумием. «Потому что они маленькие» — слишком мало. «Потому что я не чудовище» — слишком много о себе.

— Они здесь самые беззащитные, — сказала она. — А все ведут себя так, будто именно их нужно бояться.

Лицо Каэля изменилось.

Едва заметно, но изменилось. Словно она коснулась не просто темы, а закрытой двери внутри него.

— Их не нужно жалеть, — сказал он холоднее. — Они Рейвары.

— Разве одно мешает другому?

— В нашем роду — часто.

Эта фраза была не для неё. Он будто произнёс её потому, что слишком долго носил внутри.

Элиана осторожно спросила:

— Поэтому их стулья стояли у стены?

Каэль посмотрел на неё резко.

— Стулья убрал не я.

— Но вы оставили.

Он шагнул ближе.

— Следи за словами.

Страх вернулся сразу. Не за себя даже — за то, что сейчас она скажет лишнее и всё рухнет. Но отступить полностью означало согласиться с тем, что дети и дальше будут жить в доме, где каждый взрослый защищает их по-своему, но никто не возвращает им место за столом.

— Я стараюсь, — сказала она. — Правда. Но если я буду молчать обо всём, что вижу, я ничем не буду отличаться от той женщины, которую вы ненавидите.

Каэль застыл.

Сказано было слишком прямо.

Элиана поняла это в ту же секунду, но забирать слова было поздно. Они уже стояли между ними — резкие, неровные, опасные.

— Ты думаешь, я тебя ненавижу? — спросил он.

Она почти усмехнулась, но сдержалась.

— А разве нет?

— Ненависть требует лишних сил.

Ответ должен был оскорбить. Наверное, прежнюю Элиану он бы оскорбил. Новую — почему-то нет. В нём было слишком много усталой правды.

— Тогда что вы чувствуете?

Каэль долго смотрел на неё.

— Я чувствую, что мои дети впервые за много месяцев взяли вещь из рук человека, которого боятся. И меня это не радует.

Элиана нахмурилась.

— Почему?

— Потому что надежда делает детей уязвимыми.

Она вдруг поняла его иначе.

Не как сурового генерала. Не как холодного дракона. А как отца, который не запрещает доверие потому, что ему всё равно. Он запрещает его потому, что уже видел, как оно ломается.

От этого стало не легче. Но стало понятнее.

— Тогда не давайте им надежду на меня, — сказала она. — Дайте им право проверять меня сколько угодно. Не верить. Отступать. Возвращать плед. Снова брать. Я не буду требовать большего.

Каэль отвернулся к окну. За стеклом отражались огонь и его тёмный профиль.

— Ты говоришь так, будто сама веришь.

— Сегодня мне больше не во что верить.

Он резко посмотрел на неё.

Элиана осознала, что сказала слишком личное. Слишком близкое к правде. Женщина, которая живёт в своём доме, среди своих вещей, с титулом, мужем, слугами и властью, не должна произносить такое. Но слова сорвались, и теперь оставалось только выдержать паузу.

Каэль не спросил, что она имела в виду.

Может, решил, что это очередная игра. Может, не захотел знать. Может, сам испугался услышать ответ.

Он подошёл к столу, взял одно из писем, но не открыл.

— Завтра утром дети будут завтракать в малой комнате, как обычно.

Элиана кивнула.

— Хорошо.

— Ты не будешь приходить туда.

— Хорошо.

— Ты не будешь оставлять подарки без моего ведома.

Она помедлила.

Деревянный дракончик на столе в её комнате будто стал тяжелее, хотя находился этажом выше.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Тогда я спрошу.

Каэль обернулся.

— Что?

— Можно завтра передать детям маленькую деревянную фигурку? Через Марту. Не от меня лично, если так лучше. Просто… как вещь для игровой. Без требования благодарности.

— Нет.

Ответ был мгновенным.

Элиана опустила глаза, чтобы он не увидел разочарования. Глупо. Разве она могла ожидать другого? Один плед ещё не меняет ничего.

— Я поняла.

— Не поняла, — сказал Каэль. — Дело не в фигурке. Дело в том, что ты снова выбираешь за них.

Она подняла голову.

Он смотрел строго, но в этот раз в его словах не было только запрета. Там было объяснение. Жёсткое, короткое, но всё же объяснение.

— Если Риан и Лира захотят взять что-то от тебя, они скажут. Сами. До этого — нет.

Элиана медленно выдохнула.

Он был прав.

Неприятно, обидно, но прав. Она снова чуть не решила за детей, чем им будет лучше. Мягко. Тихо. Но всё равно — за них.

— Хорошо, — сказала она уже иначе. — Фигурка останется у меня. Если они когда-нибудь сами попросят, тогда.

Каэль кивнул. Едва заметно, но кивнул.

Это был не мир. Даже не перемирие. Скорее, первая граница, проведённая не криком, а словами.

— И ещё, — добавил он.

Она напряглась.

— Дорена больше не будет распоряжаться детским крылом единолично. Завтра Марта примет у неё ключи от старой игровой, кладовой и малой комнаты.

Элиана не сразу поняла.

— Почему?

— Потому что Лира не должна отдавать свой плед взрослой женщине, решив, что в башне холодно.

В этой фразе было столько сухой отцовской ярости, что Элиана впервые увидела: Каэль заметил не её нарушение, не плед на её плечах, а то, что у ребёнка вообще возникла такая необходимость — делиться последним теплом со взрослой.

— Кто такая Дорена? — спросила она.

— Распорядительница восточного