военного. Это означало: экзамен будет труднее, чем стандартный. Пять пар глаз вместо трёх, пять мнений, пять требований. Но зато никто не скажет, что молодой Фаберже «купил» ранг через связи при дворе. Или что великий князь сделал фавориту послабление.

— Согласен, Ваше императорское высочество, — ответил я без колебаний.

— И третье. — Рука великого князя застыла с ручкой в воздухе. — Дата экзамена — на усмотрение комиссии, но не ранее, чем через четыре недели с даты моего распоряжения. Вам нужно время на подготовку, используйте его разумно. Я доверяю мнению Барсукова. Если он допустит вас до сдачи, досрочному экзамену быть.

Четыре недели. Месяц. Ровно столько, сколько я рассчитывал.

— Благодарю, ваше императорское высочество.

Великий князь писал — от руки, чётким офицерским почерком, без помарок. Каждая строчка, как линия на чертеже: точная, выверенная. Я читал вверх ногами:

Распоряжение

Настоящим разрешаю досрочную сдачу экзамена на восьмой магический ранг гражданину Александру Васильевичу Фаберже. Условия: однократная попытка, усиленный состав экзаменационной комиссии (5 человек), срок — не ранее четырёх недель с даты настоящего распоряжения…

Великий князь Алексей Николаевич

Он перечитал и поставил размашистую подпись, а следом подкрепил распоряжение печатью с личным гербом великого князя.

Один лист бумаги — но каждая буква на нём весила больше, чем слиток золота.

Великий князь протянул мне документ. Я взял его двумя руками — аккуратно, как берут хрупкий артефакт, и поклонился.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество.

— Удачи, Александр Васильевич, — великий князь поднялся и протянул руку. — Передайте отцу мои наилучшие пожелания и поздравления с заслуженной победой. Россия нуждается в людях, которые умеют делать невозможное.

— Непременно передам.

Адъютант проводил меня обратно через анфиладу комнат. Мимо портретов, мимо букета, мимо забытой детской книжки на подоконнике. Через вестибюль, мимо караула, к парадному входу.

На улице кипела жизнь. Солнце, шум, первые группки туристов. Обычный Петербург, обычный весенний день. Люди шли по своим делам, не подозревая, что у человека в тёмном костюме, выходящего из дворца на набережной, во внутреннем кармане лежит бумага, способная изменить судьбу целой семьи.

Впрочем, в Петербурге каждый второй нёс в кармане что-нибудь судьбоносное. Столица, что поделать…

Штиль ждал у машины. Увидел моё лицо — и позволил себе едва заметный кивок.

— Домой, Александр Васильевич?

— Да, пожалуйста.

Я сел в машину, достал телефон и набрал номер.

— Фёдор Владимирович?

— Слушаю, Александр Васильевич. — Голос Барсукова был привычным: хриплым, спокойным, с лёгкой ноткой нетерпения человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Боюсь, мне снова нужна ваша помощь. На этот раз — для себя. Подготовка к экзамену на восьмой ранг. У меня есть месяц.

— Месяц? — переспросил Барсуков.

— Месяц, — подтвердил я.

— Вы же недавно получили седьмой.

— Великий князь Алексей Николаевич лично разрешил мне сдать экзамен вне очереди.

Я слышал, как Барсуков затянулся — видимо, трубка всё-таки была при нём.

— Три стихии на каком уровне?

— На высоком. А вот воду нужно тренировать.

— С нуля?

— Не совсем.

— Приезжайте завтра в семь утра, — наконец сказал он. — И не завтракайте. Вы будете слишком заняты, чтобы жалеть о еде.

Глава 5

Барсуков не стал тратить время на приветствия.

— Начинаем, — сказал он, когда я вошёл в тренировочный зал ровно в семь утра.

Стиль Барсукова. Минимум слов, максимум дела.

Зал уже был хорошо мне знаком — тот самый, где тренировался отец. Укреплённые стены, поглотители на потолке, свежие плиты на полу — после тренировок девятиранговиков их меняли с регулярностью шин на ралли. Усиленный двухслойный артефактный барьер по периметру. А позади него в углу — стойка с водой и внушительной стопкой полотенец.

Барсуков стоял в центре зала — в тренировочных штанах и простой футболке, с незажжённой трубкой в зубах. Лицо — непроницаемое, как у хирурга, готовящегося к операции.

Девятиранговик, подполковник, человек, который тренировал лучших в империи. Ему не нужно было производить впечатление — он знал себе цену. И цену своему времени.

— Четыре стихии одновременно, — скомандовал он. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — десять секунд. Приступайте.

Без разминки, без преамбулы. Сразу ныряем на глубину.

Мне это даже нравилось. Барсуков не щадил своих учеников, он проверял их на прочность. Как врач, который не спрашивает, где болит, а сразу нажимает туда, где больнее всего.

Я закрыл глаза, выставил перед собой руки и начал собирать стихии.

Земля отозвалась первой. Привычная, родная, как родной дом. Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой — ровной, плотной, без единой трещины. Замковый камень встал, как влитой. Земля — моя сильнейшая стихия. Здесь я ни на секунду в себе не сомневался.

Барсуков коротко кивнул. Дескать, принято, здесь всё ясно.

Следом я призвал огонь. Над аркой вспыхнул свод — раскалённая дуга оранжевого пламени, стабильная, ровная, как закалённое лезвие. Жар ощущался даже через барьеры.

Ещё один кивок.

Третья стихия. Спираль воздуха начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Метод, который я показал отцу и который он использовал на экзамене. Кокон встал — чуть вибрируя, чуть мерцая, но — встал.

Барсуков чуть прищурился. Не кивнул — но и не покачал головой. Воздух прошёл, но без восторга. Да, с ней у меня было чуть хуже, но планку я держал.

И, наконец, вода. Стихия, которую я знал в прошлой жизни лучше, чем собственное отражение, — и которую в этой почти не трогал. Праправнук с ней не дружил, в отличие от меня.

Я потянулся к ней. Разумом, памятью я знал всё: поток, давление, направление, контроль плотности, формирование щита. У меня за плечами была жизнь, сотни артефактов, тысячи часов работы с сапфирами и аквамаринами. Теория — безупречная.

Но руки Александра не отзывались.

Водяной щит начал формироваться — и сразу стало ясно: не то. Рыхлый, нестабильный, как стена из мокрого песка. Вода не слушалась — не потому что не хотела, а потому что тело не привыкло с ней обращаться. Энергетические каналы для водяной стихии были как новая дорога, проложенная, но не утоптанная. Мозг посылал команды — тело исполняло их с задержкой, неточно, приблизительно. Как новый работник, которому объяснили задачу, но который ещё не набил руку.

Всего три секунды — и щит начал расползаться. Концентрация на четвёртом элементе сбивала остальные три — земляная