арка дрогнула, огненный свод мигнул, воздушная спираль потеряла ритм.

Всё рухнуло. С грохотом, паром и каменной крошкой. М-да…

Барсуков стоял в облаке пыли, невозмутимый, как гранитный утёс.

— Ещё раз, Александр Васильевич.

Вторая попытка оказалась успешнее. Водяной щит продержался пять секунд, прежде чем расползся. Третья — семь. Четвёртая — снова пять: усталость начинала грызть резерв. Пятая, шестая, седьмая превратились в качели. Тело привыкало, но медленно. Мучительно медленно.

За час с меня сошли семь потов. Рубашку можно было выжимать, руки дрожали от переутомления. Стихийный резерв был почти исчерпан. Каждое движение давалось с усилием, как будто воздух вокруг стал густым, как мёд.

Но всего за одно занятие я видел прогресс. К концу часа водяной щит держался девять секунд, а четырёхслойная конструкция — шесть. Не десять, которые требовал Барсуков. Но это было гораздо лучше, чем в начале.

— Хватит, Александр Васильевич, — сказал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Конструкция — та, что осталась, — осела мягко, как суфле. Даже разрушение было контролируемым — и это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Барсуков протянул мне бутылку воды. Я выпил залпом — полтора литра, как верблюд после перехода через пустыню. Утолив жажду, я опустился на скамейку у стены. Барсуков встал напротив, всё так же с незажжённой трубкой в зубах.

Барсуков думал — я видел это по его глазам: прищуренным, сосредоточенным, как у снайпера, оценивающего дистанцию.

— Огонь и земля, — наконец произнёс он, — вопросов не вызывают. Высокий восьмой, может быть, низкий девятый. Не мне судить потолок, но уровень отличный. Воздух — хватит на восьмой с запасом. Не роскошным, но достаточным.

Пауза. Трубка перекочевала из одного угла рта в другой.

— Вода — ваша главная проблема. Ваш ум всё понимает. Я вижу — вы пытаетесь делать правильно, и технически ваши попытки — грамотные. Но тело не выносит нагрузки четырёх стихий. Энергетические каналы ещё не привыкли. Это как заставить правшу писать левой рукой: голова знает буквы, а рука рисует каракули. Нужно время и тренировки. Много тренировок, Александр Васильевич.

— Месяца хватит? — спросил я. Прямо, без обиняков. Барсуков ценил прямоту.

Он помолчал. Долго — секунд десять.

— Если не будете халтурить и геройствовать, хватит. Не нужно пытаться прыгнуть выше головы раньше времени. Ваше тело — не враг, Александр Васильевич. Оно — инструмент. Тупой инструмент нужно точить, а не ломать.

Он быстро набросал программу занятий. Ежедневные тренировки: два часа утром — четырёхстихийные конструкции, основа экзамена, и час вечером — только вода: потоки, щиты, плети, контроль плотности и температуры. Выходной — воскресенье. Наращивание нагрузки — постепенное, на десять процентов в неделю. Не больше.

— И ещё, — добавил Барсуков. — Спать необходимо не менее семи часов. Лучше восемь, но я вашу породу знаю. Ешьте нормально, а не на ходу. Стихийный резерв восстанавливается во сне и при нормальном питании. Лишите организм сна — и через неделю выгорите. А мне потом объясняться перед великим князем, зачем я угробил наследника ювелирной династии и его фаворита.

— Я не фаворит великого князя, — возразил я.

— Вы — Фаберже. Победители императорского конкурса, получившие от великого князя личное разрешение на досрочный экзамен. В моей картине мира это называется «фаворит». Не спорьте с девятиранговиком, Александр Васильевич. Это вредно для здоровья.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что Барсуков был прав: спорить с ним было действительно вредно. Для здоровья. И для самооценки.

* * *

Домой я добрался к полудню — мокрый, вымотанный, с руками, которые отказывались держать что-либо тяжелее чайной ложки. Штиль помог подняться по лестнице — молча, без комментариев. Идеальный человек: видит, что хозяин едва стоит на ногах, и просто подставляет плечо. Без вопросов, без сочувственных взглядов.

Я ожидал найти дома тишину — или, в крайнем случае, Лену в комнате за ноутбуком. Вместо этого нашёл всю семью в гостиной. Всеобщее волнение электризовалось в воздухе.

— Что случилось? — спросил я, хотя по глазам отца уже понял: случилось нечто хорошее. Или, по крайней мере, важное.

Василий протянул мне конверт — большой из плотной кремовой бумаги, а на нём государственный герб, тиснённый золотом, и сургучная печать — тёмно-красная, с двуглавым орлом.

Министерство Императорского двора.

Конверт был уже вскрыт. Я осторожно достал письмо.

Гербовая бумага. Каллиграфический почерк — не машинный, а ручной, что само по себе говорило об уровне. Формулировки — те самые, которые не менялись поколениями:

— Его Императорское Величество Государь Император Всероссийский милостиво повелевает артефактору и ювелиру, Грандмастеру девятого ранга, Поставщику Императорского Двора Василию Фридриховичу Фаберже прибыть в Зимний дворец для аудиенции в назначенный день…

Дата, время прибытия, форма одежды, количество сопровождающих…

К письму приложена памятка — три страницы церемониала: как стоять, когда кланяться, что говорить, чего не говорить, куда смотреть, куда не смотреть, как принять награду, как отойти, как покинуть зал.

Инструкция была составлена с такой тщательностью, словно адресат — инопланетянин, впервые попавший во дворец. Впрочем, большинство награждаемых действительно бывали во дворце впервые, так что перестраховка была оправдана.

— Орден, — сказал я, возвращая письмо. — Церемония вручения.

— Именно, — кивнул отец.

Он старался говорить спокойно, но я видел, что Василий переживал. Руки чуть дрожали, но не от страха — от осознания. Государь император лично приглашает его в Зимний. Лично вручит награду. Полгода назад Василий Фаберже был мастером восьмого ранга, восстанавливающим репутацию после скандала. Сегодня его ждали в Зимнем дворце.

— Какой именно орден? — спросила Лена.

— Не сказано, — ответил я. — В письме — ни слова. Узнаем на месте.

Мать нарушила тишину:

— Василий может взять одного сопровождающего. Нужно решить, кого.

Мы с сестрой переглянулись и одновременно уставились на Лидию Павловну.

— Разумеется, ты, — сказал я.

— Нет, — отец покачал головой. — Это должен быть Саша.

— Я настаиваю, — сказала Лена. — Мужу полагается жена на церемонии. Так принято.

Я молча кивнул, поддерживая сестру.

— Так принято, когда нет других задач, — мать посмотрела на отца, потом на меня. И в её взгляде я увидел решение — принятое, окончательное, не подлежащее обсуждению. — Саша — наследник ювелирного дела. Придворные должны знать его в лицо. Двор — это связи, знакомства, возможности. Каждое появление при дворе — инвестиция в будущее семьи. Саша должен быть там. Не как сын, но как будущий глава