Она помолчала. Потом добавила уже мягче, с улыбкой:

— А мы с Леной, даст Бог, ещё будем блистать на балах. Верно, Леночка?

— Если меня пригласят, — Лена пожала плечами. — Пока что меня приглашают только на совещания.

Я посмотрел на мать. Практичная женщина. Жена мастера, которая знала: дело — важнее гордости. Она заслуживала стоять рядом с мужем в Георгиевском зале, видеть, как государь вручает орден, чувствовать победу.

Но она отдавала это право мне. Ради семьи, ради общего будущего.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду я.

* * *

Как и ожидалось, отдохнуть мне не удалось.

Полторы недели прошли в двойном режиме: утром — Барсуков, днём — мастерская, вечером — домашние тренировки. Прогресс был — медленный, но стабильный. Водяной щит к концу первой недели держался двадцать секунд, четырёхслойная конструкция — четырнадцать. Тело привыкало, каналы «утаптывались».

Но сегодня в моём графике был перерыв. Сегодня мы ехали в Зимний дворец.

Утро было солнечным — июньский Петербург предстал в лучшем своём виде. Мы с отцом выехали в восемь — костюмы отглажены и накрахмалены, знаки рангов сверкали на лацканах, ботинки начищены до зеркального блеска.

Зимний дворец встречал приглашённых знаменитой имперской роскошью. Красная ковровая дорожка от входа, гвардейцы в парадных мундирах — зелёные с красным кители, золотые эполеты. Лакеи в ливреях, расшитых золотом, знамёна на стенах. Позолота, хрусталь, мрамор — всё сияло, всё блестело, всё было вычищено до состояния, при котором пылинка выглядела бы государственным преступлением.

Пройдя через несколько кордонов охраны и служащих со списками, мы оказались на Иорданской лестнице, и я невольно замедлил шаг.

Белый мрамор, колонны, позолоченная лепнина, потолочные фрески с ангелами и облаками. Лестница была создана для того, чтобы поднимающийся по ней человек чувствовал себя одновременно ничтожным и избранным. Архитекторы Зимнего умели производить впечатление, этого не отнять.

Под чутким руководством церемониймейстеров мы прошли через анфиладу парадных залов в самый большой, Георгиевский.

Три недели назад здесь стояли шесть демонстрационных столов, и наше яйцо заливало стены радужным светом. Сегодня здесь всё было иначе.

В центре на возвышении стоял трон государя, задрапированный красным бархатом. За ним — места для свиты. Сбоку расположили длинный стол с бархатной скатертью, на котором стояли десятки шкатулок. Десятки коробочек из бархата — тёмно-синего, с золотым тиснением.

Церемониймейстер — пожилой чиновник с бакенбардами, в мундире, увешанном орденами до такой степени, что мундир, казалось, носил ордена, а не наоборот, — перехватил нас у входа.

— Василий Фридрихович Фаберже? — он сверился со списком. — Превосходно. Пожалуйте за мной, я проведу финальный инструктаж.

Инструктаж был обстоятельным. Когда объявят твоё имя — выйти к возвышению, поклониться государю. Не кланяться слишком низко, но и не халтурить. Когда государь вручит орден, принять его нужно обеими руками.

— Вы должны сказать только: «Благодарю, Ваше Императорское Величество». Ничего больше, — наставлял служащий. — Затем поклонитесь ещё раз, начните медленно отходить и вернитесь на место. Ни в коем случае не поворачивайтесь к государю спиной, отходить надлежит вполоборота, лицом к трону…

— Думаю, я справлюсь, — сказал Василий.

Церемониймейстер посмотрел на него с нескрываемым скепсисом.

— Почтенный, я тридцать лет провожу эти церемонии, и каждый раз кто-нибудь падает в обморок, роняет орден или забывает поклониться…

— Скажите, — я понизил голос, — какой орден может быть пожалован моему отцу?

Церемониймейстер едва заметно пожал плечами.

— Я не владею подобной информацией, господин Фаберже. Ордена распределяет Капитул либо же лично государь. Но обычно гражданским лицам недворянского сословия жалуют Станислава третьей степени или Анну третьей степени.

Станислав третьей. Или Анна третьей. Начальные степени. Достойно, почётно — и безопасно. Ни тот, ни другой не давали дворянства для купеческого сословия.

Я знал орденскую систему — как знал всё, что касалось иерархии и правил империи. Награждение орденами, подразделявшимися на степени, производилось последовательно, начиная с низшей. Это правило имело редчайшие исключения — только по личной воле государя. Станислав третьей — низшая ступень. Потом — Станислав второй, Анна третья, Анна вторая… Длинная лестница.

Но подъём по этой лестнице последовательно может растянуться на десятилетия. Единственный способ перепрыгнуть через ступени — личное решение императора. Как параграф сорок семь с примечанием — только в орденской системе. Исключительный случай. Исключительный человек. Исключительная воля монарха.

Всё зависело от одного человека — от государя. И от того, насколько яйцо с драконом произвело на него впечатление.

В этот момент по залу прошла волна — как рябь по воде. Двери распахнулись. Лакеи выстроились. Гвардейцы вытянулись.

— Господа! — обер-церемониймейстер стукнул жезлом, хлопнул в ладоши, и его голос прокатился под сводами высокого потолка. — Прошу всех занять свои места! Его Императорское Величество прибудет через несколько минут!

Зал пришёл в движение. Пятьдесят человек — генералы, чиновники, учёные, меценаты — занимали места, а вдоль стен расположились придворные.

Я встал рядом с отцом. Василий выглядел спокойным — внешне. Но я видел: пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели.

Боковые двери зала — парадные, двустворчатые, трёхметровые — начали медленно открываться…

Глава 6

Двери открылись — и Георгиевский зал благоговейно затих.

Трёхметровые створки разошлись одновременно — как занавес в театре, только театр был настоящим, а действующие лица — не актёрами. Впереди шагали два гвардейца с церемониальными алебардами — золочёными, бесполезными в бою, но впечатляющими.

За гвардейцами следовал распорядитель в мундире Министерства двора, расшитом золотом до состояния, при котором мундир весил, вероятно, больше самого распорядителя. За ним — свита: генерал-адъютанты с аксельбантами, статс-секретари, министр двора — дряхлый, но всё ещё величественный. Судя по всему, он организовывал дворцовые церемонии, когда нынешние генералы ещё ходили в кадетский корпус.

Вдоль стен выстроились придворные мужи в мундирах и дамы в придворных платьях. Это были особые наряды — со шлейфами, расшитые золотом и серебром, а головные уборы походили на кокошники. Даже женские наряды здесь подчинялись строгому регламенту. При этом дамы двигались с лебединой грацией, хотя каждое платье весило, наверное, килограммов пятнадцать. Я невольно восхитился: попробуй-ка сделать безупречный реверанс, когда на тебе полпуда парчи и три метра шлейфа.

И, наконец, вошёл сам государь.

Мужчина лет шестидесяти — высокий, статный, с военной выправкой, которой царская фамилия уделяла особое значение. На нём был мундир Преображенского полка — тёмно-зелёный, с красной подкладкой, с золотыми эполетами. Через плечо тянулась голубая лента ордена Андрея Первозванного, на груди горела бриллиантовая звезда. Седеющие волосы, аккуратно подстриженные