мышкой — видимо, купил у того самого мальчишки. Но когда я подошёл, газета исчезла, а на её месте появился тот самый взгляд — короткий, цепкий, сканирующий.

Штиль не мог знать деталей моего разговора, но чувствовал состояние, как барометр чувствует давление. По моему лицу, по походке, по тому, как я сел в машину — резче, чем обычно, — он считал всё, что нужно: что-то произошло, что-то тяжёлое, что-то, о чём наниматель пока не хочет говорить.

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Литейный — Невский — Большая Морская. Привычный маршрут, привычные повороты, привычные светофоры. Но привычное не успокаивало. Я смотрел в окно и видел не Петербург, а образы — один за другим, как кадры киноплёнки.

Мать. Серое лицо. Дрожащие руки. Потухшие глаза.

Чёрный сапфир в прозрачном контейнере. Дыра в реальности.

Схема Лю — тушь, иероглифы, три контура защиты.

Отец. Его руки — руки Грандмастера, которые за считаные недели назад создали шедевр. Те самые руки, которым теперь предлагалось взять в работу камень, едва не убивший его жену.

Как начать этот разговор? С чего?

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Мне нужно было переночевать с этим. Утро вечера мудренее. Даже если это утро не принесёт мудрости, оно хотя бы даст свежую голову. А свежая голова стоила дороже любого мёртвого сапфира.

* * *

Мастерская на Большой Морской больше не напоминала военный штаб. Теперь это было нормальное рабочее помещение.

Воронин уже разжёг тигель — пришло золото для очередной партии браслетов. Егоров перебирал камни для индивидуального заказа, сверяясь со спецификацией. Лидия Павловна сидела за своим столом с эскизами — вернулась к работе в полную силу, и кулон с изумрудом на её груди мягко мерцал зелёным светом.

Традиционное совещание проходило здесь же. Собралась вся команда: отец, мать, Лена, я. Из мастеров — Воронин и Егоров, начальники главных производственных цехов.

Лена председательствовала — с блокнотом, ноутбуком и выражением лица полководца, планирующего весеннюю кампанию. Конкурсный аврал закончился, но сестра не умела отдыхать. Она умела только переключаться между режимами: «авральный» и «стратегический». Сегодня был стратегический.

— Господа, ситуация следующая, — начала она, раскрыв ноутбук. — Победа на конкурсе увеличила поток заявок на сорок процентов за три дня. Это хорошая новость. Плохая — мы всё ещё не готовы к такому росту. Если не перестроимся в ближайшие две недели, потеряем клиентов. А терять клиентов после такой победы — преступление.

— Согласен, — кивнул отец. — Что предлагаешь?

— Перенастроить распределение ресурсов, пока мы налаживаем расширение. Модульные браслеты — наш основной хлеб. Спрос растёт по всем трём порядкам самоцветов, но неравномерно. Низший порядок увеличился на тридцать процентов: люди услышали о Фаберже и хотят приобщиться, пусть и на начальном уровне. Средний — на пятьдесят: купечество и среднее дворянство, для которых модульный браслет стал модным аксессуаром. А вот спрос на высший порядок неожиданно подскочил на все сто. После нашей победы на конкурсе аристократия решила, что носить Фаберже — снова признак хорошего тона.

Мы с отцом переглянулись и позволили себе усмешку. Такова уж любовь народа. Сегодня тебя обожают, завтра презирают, послезавтра снова любят. Смысла винить их нет. Но нужно пользоваться моментом.

Кузнецовы были готовы увеличить объём на двадцать процентов, Зотов — на тридцать. Нужно нарастить собственное производство без потери качества — а качество было нашей главной валютой. Имя Фаберже стояло на каждом изделии, как клеймо, и это клеймо означало: безупречно. Снизить планку — значит потерять то, ради чего работали пять поколений.

— Есть несколько новых индивидуальных заказов, — взяла слово Лидия Павловна. — Графиня Шувалова заказала ещё один комплект для какой-то девицы. Жена промышленника Абрикосова хочет парюру с аквамаринами. Цитирую: «Как у княгини Долгорукой, только лучше».

— И неожиданный запрос от Военного ведомства, — добавила сестра. — Защитные артефакты для офицерского состава, экспериментальная серия из пятидесяти штук, стандартизированные, с возможностью индивидуальной настройки.

После победы на конкурсе Фаберже стали модными даже у военных. Видимо, Рогозин — тот самый штабс-капитан с экзамена на седьмой ранг — рассказал кому-то из командования. Или кто-то из генералов увидел наше яйцо в Георгиевском зале и решил, что люди, делающие такие артефакты, справятся и с военным заказом. Логично.

— Военное ведомство — это серьёзно, — заметил отец, постукивая пальцем по столу. — Пятьдесят артефактов — это не просто экспериментальный заказ. Это потенциальный долгосрочный контракт. Берём.

Совещание заняло ещё час. Эффективный, конкретный, без лирики. Лена умела вести собрания, как Воронин умел паять: быстро, точно, без лишних движений.

Когда все разошлись — мастера к верстакам, мать к эскизам, Лена к телефону — мы с Василием остались одни.

— Отец, мне нужно рассказать тебе кое-что, — сказал я, садясь напротив. — И не уверен, что тебе это понравится.

Василий поднял голову от чертежей и по моему лицу понял — всё серьёзно. Он отложил бумаги и выпрямился в кресле.

— В чём дело, Саша?

Я рассказал о встрече с Лю Вэньцзенем и его предложении выполнить тайный заказ.

— Мёртвый камень? — переспросил Василий. — Ты не шутишь?

— Увы, нет. Лю настаивает на его использовании в артефакте.

Отец замер. Не вздрогнул, не отшатнулся — замер. Лицо его изменилось. Не гнев — боль. Старая, привычная, как перелом, который не болит в обычные дни, но напоминает о себе каждый раз, когда меняется погода.

Его руки, лежавшие на столе, чуть сжались. Костяшки побелели — на секунду, не дольше.

— Нет, — сказал он.

Я не стал спорить. Полтора века учат: первое «нет» — не всегда окончательное. Это рефлекс. Рука, отдёрнутая от горячего. Нога, шагнувшая назад от обрыва. Реакция тела, которое помнит боль и не хочет её повторять.

Но за рефлексом приходит мысль. А за мыслью — расчёт. И если дать человеку время, эмоции уступят рассудку. У людей, привыкших думать, — почти всегда.

А мой отец был человеком думающим. Иногда даже слишком много.

Я налил себе остывшего чаю и выглянул в окно. На Большой Морской шла обычная жизнь: таксист спорил с другим автомобилистом, дама в шляпке несла пуделя на руках — видимо, пёс отказывался идти по лужам, дворник мёл тротуар с философской неторопливостью.

Тишина в кабинете длилась несколько минут. Наконец, отец подошёл ко мне, и я увидел его глаза. В его глазах всё так же застыла боль, но рядом с ней появилось что-то ещё. Нечто, что я не раз