пять шагов вперёд. Просто — стоять, дышать, смотреть. Петербургский воздух пах дождём тополиными почками. Запах молодости и свободы.

Неожиданно телефон завибрировал в кармане. Я удивлённо вскинул брови и достал его из кармана.

На экране высветился неизвестный номер, но с международным кодом Китая.

— Слушаю.

— Господин Фаберже? — голос говорил по-русски, но с заметным акцентом. Мягким, певучим, с той характерной мелодикой, которая выдавала носителя китайского языка. — Александр Васильевич?

— Да, слушаю вас.

— Прошу прощения за столь поздний звонок. Моё имя — Лю Вэньцзе. Я имел честь быть в составе экспертной группы, присутствовавшей на сегодняшнем конкурсе.

Интересный поворот.

— Господин Лю, — ответил я. — Благодарю за звонок. Польщён вашим вниманием.

— Я хотел лично поздравить вас и вашего уважаемого отца с заслуженной победой, — голос Лю был тёплым, учтивым, с особой вежливостью. — «Жемчужина мудрости» — выдающаяся работа. Позвольте мне быть откровенным: за последние двадцать лет я видел многие произведения ювелирного искусства — в Пекине, в Шанхае, в Токио, в Париже. Но ничего, что было бы равным вашему артефакту.

— Вы очень добры, господин Лю.

— Я точен, — мягко поправил он. — Вы не просто создали артефакт — вы рассказали историю на языке, который поймёт каждый образованный человек в Поднебесной. Техника на высочайшем уровне, а артефактная составляющая… Могу с уверенностью сказать: мой повелитель будет глубоко тронут.

— Для нашей семьи это огромная честь, — ответил я. — Мы стремились создать нечто, достойное великой империи.

— И вам это удалось. Александр Васильевич, боюсь, я позвонил не только для того, чтобы выразить своё восхищение. я хотел бы просить вас о встрече. Приватной, если вы сочтёте это возможным.

Всё интереснее и интереснее…

— Разумеется, господин Лю.

— Видите ли, у меня есть нечто, что, полагаю, заинтересует Дом Фаберже. И, возможно, мы с вами сможем быть полезны друг другу. Я не стану утомлять вас подробностями по телефону — это разговор для личной встречи. Скажу лишь, что речь идёт о возможности, которая открывается нечасто. И которая, на мой взгляд, идеально совпадает с… направлением, в котором движется ваша семья.

Ох уж эта дипломатическая витиеватость. Искусство наговорить с три короба, ничего толком не рассказав.

— Когда и где вам будет удобно встретиться? — спросил я.

Глава 2

Ресторан «Нефритовый журавль» прятался на Литейном в глубине двора, за аркой, которую можно было пройти десять раз и не заметить. Никакой вывески на русском — только красный бумажный фонарь у входа и три иероглифа на медной табличке.

Место для знающих. В Петербурге было немало китайцев, но держались они особняком и предпочитали заведения подобного плана — случайно не найдёшь, столик не закажешь, и даже меню на русском там, как правило, не подавали.

Штиль припарковался у арки и окинул двор профессиональным взглядом: два выхода, окна первого этажа зарешёчены, один чёрный ход через кухню. Я видел, как он мысленно составил план эвакуации — за три секунды, не выходя из машины.

— Подожду у входа внутри, — сказал он.

— Ага, как обычно.

Внутри же «Нефритовый журавль» оказался совершенно другим миром.

Красные лакированные колонны, ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане. Фонари из тонкой рисовой бумаги давали мягкий, рассеянный свет, от которого всё вокруг казалось нарисованным цветной тушью. Мне в нос сразу же ударила неповторимая смесь запахов имбиря, соевого соуса, жасминового чая и других, неизвестных, пряностей.

Из колонок лилась негромкая музыка — пипа, китайская лютня. Мелодия тягучая, задумчивая, как река, которая не торопится к морю, потому что знает: море никуда не денется.

Штиль остался у входа. Администратор — китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера — поклонился и провёл меня через основной зал в глубину ресторана.

— Прошу за мной, почтенный гость, — проговорил он с сильным акцентом. — Вас уже ждут.

Мы миновали коридор с ширмами и оказались в другом помещении. Здесь зал был разделён на кабинки. Каждая — со своей дверью, латунным номером и, судя по всему, хорошей звукоизоляцией.

Администратор отворил тяжёлую резную дверь под номером «6» и с поклоном пригласил меня войти.

— Благодарю, — отозвался я и вошёл.

Когда дверь за мной закрылась, звуки ресторана мгновенно исчезли. Звукоизоляция и правда была на уровне.

Лю Вэньцзе ждал за столом. Он поднялся при моём появлении и даже позволил себе лёгкую улыбку.

Сегодня китаец выглядел иначе, чем на конкурсе: не наблюдатель, а хозяин, принимающий гостя. Тёмный костюм европейского кроя, но запонки — нефритовые, с тончайшей резьбой, которую я оценил профессиональным взглядом. Ручная работа, старая, дорогая. Этот человек знал цену хорошим вещам.

— Александр Васильевич, — он протянул руку. — Рад, что вы приняли моё приглашение. Прошу, располагайтесь.

Стол был уже накрыт — не для еды, а для чая. Особый глиняный чайник, пиалы без ручек, поднос из бамбука. Чайная церемония — или, по крайней мере, её сокращённая петербургская версия.

Лю разливал чай лично. Я оценил этот жест уважения и восхитился его точными и экономными движениями. Сорт чая, кажется, оказался улуном — тёмный, ароматный, с послевкусием, которое менялось с каждым глотком: сначала цветочное, потом медовое, потом — что-то дымное. Дорогой чай. Очень дорогой.

— Прекрасный чай, — заметил я. — Кажется, улун?

— Мне приятна ваша осведомлённость, господин Фаберже. Да, это улун из моих личных запасов, — Лю чуть улыбнулся. — Привожу из Фуцзяни. Там есть один мастер, который сушит листья на горном ветру. Только на восточном склоне, только в апреле, вот уже восемнадцать поколений.

За что я уважал Поднебесную, так это за семейную приверженность делу и трепетное отношение к традициям. У нас, Фаберже было всего пять поколений, и мы считались одной из старейших ювелирных династий в империи. А здесь — восемнадцать…

Восточное гостеприимство — дело неспешное и обстоятельное. Что у Османов, что у китайцев. Разговор начался с обмена комплиментами.

Лю говорил о конкурсе, о красотах Петербурга, о том, как его поразила Нева в белую ночь.

— Для меня большая честь быть консультантом Двора на этом конкурсе, — проговорил он, налив нам ещё чая. — Отчасти моя семья тоже имеет отношение к камнерезному искусству. Мой отец на досуге занимался резьбой по нефриту. Когда после отставки он вернулся в провинцию Хэнань, то уделял этому много времени. Так и умер за работой — буквально: