— Знаете, что самое страшное в меланхолии? — тихо произнёс он, и в его голосе не было обычной издёвки. — Не боль и даже не пустота, которая будто поглощает изнутри. А то, что ты перестаёшь верить, что когда-нибудь снова сможешь что-то чувствовать. Тебе кажется, что вот так и будешь существовать — ни живой, ни мёртвой, — до конца своих дней.

Я закрыла глаза. Из-под ресниц предательски выкатилась слеза и поползла по виску.

— Но это неправда, — продолжал он. — Это всего лишь ловушка, в которую попадает измученный разум. Вы устали, Эвелин. Устали бороться, устали принимать решения, устали быть сильной. И это нормально. Иногда душе тоже нужен отдых.

— Я не знаю, что со мной. Я не знаю чего хочу. Не знаю, что чувствую. Вообще ничего не знаю.

— Тогда не знайте. Дайте себе право не знать. Не всё в этом мире требует немедленных ответов.

Он убрал ладонь. Холод отступил, оставив после себя странное, почти успокаивающее ощущение.

— А пока, — в голосе Ха-Аруса снова проскользнули привычные насмешливые нотки, — съешьте этот несчастный бульон, пока он не превратился в студень. Брюзга каждый вечер рыдает на кухне, глядя на нетронутые тарелки. Вы же не хотите довести домового до нервного срыва?

— Манипулятор, — прошелестела я и втянула носом пыльный воздух.

— Разумеется, — согласился он. — Но я о многом не прошу. Просто бульон. А там можете снова ложиться на пол и пускать слюни на ковёр. Уж этого вам никто не запретит.

Глава 2.2

Тарелка бульона в тот вечер стала настоящей победой над собой. Одной из тех, что не отмечают фанфарами и салютами, а просто тихо кладут на весы собственной души, надеясь, что чаша с надписью «жизнь» когда-нибудь всё же перевесит.

Даже несмотря на то, что бульон по вкусу был похож на вату с привкусом базилика и кинзы, напоминающей средства для мытья посуды, я всё же заставила себя проглотить половину тарелки. Каждая ложка давалась с усилием, словно я поднимала не жидкость, а расплавленный свинец.

Когда на следующее утро я открыла глаза, на столе уже стояла тарелка с протёртой кашей. От неё поднимался дрожащий белёсый пар. Сама же каша отливала нежным сиреневатым оттенком, — обрадованный тем, что я начала есть, Брюзга от души влил в неё малинового варенья.

Честно говоря, я не особо горела желанием снова подниматься с пола и тащиться к столу. Само намерение встать казалось непосильным трудом, сравнимым разве что с восхождением на гору в домашних тапках. И если бы не появление Ха-Аруса, который, видимо, почувствовал моё, я бы вряд ли сдвинулась с места.

— Я знаю, миледи, что вы не спите. — Его ледяные пальцы обвились вокруг моей щиколотки. Не обращая внимания на моё возмущённое шипение, полупризрачный мерзавец потянул меня по ковру к столу, будто мешок с картошкой. — Так что вставайте и ешьте. Иначе, клянусь, я насильно запихаю в вас эту чёртову кашу.

— Ты говоришь, как Минди, — проворчала я, поняв, что назойливое создание не отцепится.

Сопротивляться было бесполезно. С тем же успехом можно было спорить с морским приливом или просить вьюгу не быть такой порывистой и морозной.

На миг Ха-Арус замер, словно задумавшись над сравнением, а затем безразлично пожал плечами.

— Я значительно хуже нашей милой горничной, — заметил он с философским спокойствием. — Она потратила половину утра, чтобы уговорить вас проглотить одну-единственную ложку. Я же справлюсь гораздо быстрее. Но, боюсь, вам вряд ли понравится моё обращение.

И не поспоришь! Воспоминания о том, как он сращивал мои кости и мышцы, отозвались неприятной дрожью в теле. Представлять, как Ха-Арус станет запихивать в меня кашу с тем же хладнокровным профессионализмом, с каким чинил мой позвоночник, мне даже не хотелось.

Поэтому я, кряхтя и ругаясь себе под нос, всё-таки поднялась и, пошатываясь, добрела до стола.

Есть не хотелось, но пристальный взгляд жутковатых глаз Ха-Аруса, не сулящих ничего хорошего в случае отказа, я запихивала в себя ложку за ложкой и механически жевала приторно-сладкую кашу.

Взгляд бессмысленно блуждал по комнате, цепляясь за какие-то мелочи: вот огонь, сытно похрустывает дровами, а стрелки на каминных часах медленно ползут, чтобы пересечься в одной точке и снова разойтись. Между чуть раздёрнутыми портьерами выглядывал кусочек серого безрадостного неба. А на его фоне чернели блестящие от влаги ветви, скрюченные и узловатые, как пальцы старика, страдающего от артрита. Крупные капли дождя заунывно барабанили по стеклу, сливаясь в извилистые ручейки. Мне невольно подумалось, что мои мысли сейчас такие же — размытые и текущие в неизвестно куда.

— Ну вот и молодец! — Ха-Арус одобрительно хмыкнул и сунул мне в руку кружку с каким-то варевом. — Пейте.

Я осторожно повела ноздрями над кружкой.

— Что это?

— Отвар из цветов камелькора и листьев облузы, — устроившись на подоконнике, Ха-Арус болтал ногами. Не смотря на мои чаянья, что послезавтра, он отвяжется от меня, демон никуда и не думал исчезать. — Помогает при чёрной меланхолии.

— А по запаху напоминает компот из малины и клубники.

— Ну не все же отравы должны быть горькими, как смесь касторки и полыни. Пейте. Станет легче.

Бросив на Ха-Аруса взгляд, полный сомнений, я всё же выпила варево и закашлялась. Оно оказалось настолько сладким, что я невольно скривилась.

— Интересный привкус. Как будто в кружку вылили литр переслащённого варенья, а воду добавить забыли.

— Не переживайте, — демон весело осклабился, — взрослые вам все наврали. Ещё ни одна задница не слиплась от избытка сладости. А теперь можете продолжать меланхолить. Если это вам, конечно, удастся.

Я промолчала, наблюдая, как Ха-Арус, гремя кандалами, командует посудой. Прежде чем выйти, он обернулся и гадливо так ухмыльнулся, будто вот-вот должна произойти некая пакость, о которой я не знала.

Ещё несколько долгих секунд я смотрела на закрытую дверь и, с трудом поднявшись из-за стола и доковыляв до кровати, я легла на своё привычное место.

Однако в этот раз пол показался на редкость жёстким. А ещё через несколько мгновений я поняла, что больше не могу лежать. Не потому, что