ж, в кои-то веки она права. По сути, она и впрямь всего этого не заслужила. Но женщина она всё-таки незаурядная — и хотя бы это одно желание, позавтракать в этом заведении, я ей исполню.

Последние три дня он провёл в больнице; Микаэлу тоже подлатали, а потом передали в руки психологов. Сегодня утром он впервые увидел её снова.

Задумавшись, она глядела в окно. Моросящий дождь смачивал стекло. По брусчатке прокатился приглушённый цокот копыт, и через несколько секунд мимо проплыл фиакр. На козлах сидел человек в брезентовом плаще с капюшоном и лениво помахивал хлыстом. Мостовая блестела от влаги, кое-где над землёй стелились клочья тумана. Ну и мерзкая погодка!

На противоположной стороне улицы помещался магазин «Тиффани»; ставни как раз поднимались вверх. В витрине вспыхнула бирюзовая подсветка.

— Это, конечно, не «Завтрак у Тиффани», но лучшее, что удалось организовать.

— Спасибо. — Она мечтательно глядела на улицу. И вдруг перевела взгляд на него. — Что вы на меня так смотрите?

— Я? — Он носил шейный воротник: при падении в шахту лифта потянул шейные позвонки. — Да так, ничего.

В отличие от него, Микаэла с лёгкими ожогами на виске и ступнях и парой почти заживших ссадин выглядела едва ли не ослепительно.

Она снова перевела взгляд на улицу. В зоне «остановка запрещена» стояли две полицейские машины.

— А почему вы тогда отправили эсэмэску мне, а не полиции?

— Потому что знал: вы поступите как надо.

— Партнёры? — спросила она.

— Партнёры. — Он кивнул. — Хотите поговорить о Константине?

— Нет.

— Хорошо. — Пуласки сделал последний глоток и промокнул губы салфеткой. — Наше время почти вышло, пора.

Он положил на стол тридцать евро.

— Да, — вздохнула она. — А как вы доберётесь до Лейпцига?

— Венский коллега отвезёт меня в моей машине в Германию.

Пуласки поднялся и продел руку в подлокотник костыля. Колотую рану в бедре зашили; нога с переломанной малоберцовой костью покоилась в гипсе для ходьбы. Не было бы счастья — хоть на костыле передвигаться могу.

— Помочь вам…

— Брысь отсюда! — буркнул Пуласки.

Микаэла, усмехнувшись, придержала ему дверь, и он, прихрамывая, вышел из кофейни.

Снаружи его встретил влажный моросящий дождь. Он прислонил костыль к стене дома, одной рукой поднял воротник куртки, заведя его за шейный бандаж, и кивнул людям в полицейской машине. Дверцы открылись, трое полицейских пересекли улицу и направились к ним.

Микаэла встретила их собранно.

— У нас ордер на ваш арест, фрау Микаэла Сукова, — сказал один из них.

Она кивнула.

— Я знаю.

Пуласки сжал губы. Микаэлу будут судить за нанесение телесных повреждений доктору Фрику и доктору Константину и за телесные повреждения, повлёкшие смерть, — в случае с её мужем Тимо. Плюс к этому — незаконное хранение оружия и угон автомобиля. То, что она при этом обезвредила серийного убийцу и спасла четыре человеческие жизни, никого пока не интересует. Поганый, несправедливый мирок, в котором мы живём! Но это я знал давно.

Доктор Константин каким-то чудом выжил в адском пожаре своей виллы. Двое пожарных вытащили его, едва живого, наружу. После экстренной операции он лежал теперь с тяжёлыми ожогами лица и тела на водяной кровати в реанимации Венской городской клиники.

Сегодня рано утром Пуласки заглядывал туда и говорил с лечащим врачом. Все семь татуировок Константина выгорели дотла.

Какая ирония! Если он выживет — а шансы невелики, — то останется страшно изуродованным. Пока следствие знало лишь, что он убил семь молодых женщин и по одному татуировщику в Бухаресте и Лейпциге, но о подоплёке его деяний так ничего и не выяснили — и Пуласки знал, что не выяснят: Константин упорно молчал.

Лишь однажды он разомкнул губы и произнёс одно-единственное слово: «Дана!» Но Дана по совету Пуласки находилась под полицейской охраной — и так должно было оставаться, пока Константин не подохнет в муках от последствий ожогов или от своей опухоли мозга.

Пуласки снова ухватился за костыль. Один из полицейских снимал с пояса наручники. В этот момент у края пешеходной зоны затормозил гражданский автомобиль. Из него вышла Эвелин Майерс, подошла к ним, коротко поздоровалась и встала рядом с Микаэлой.

— Простите, меня задержали.

— А вы кто? — спросил полицейский.

— Меня зовут Эвелин Майерс. — Она показала удостоверение. — Я адвокат. Микаэла Сукова — моя клиентка. Она уже дала развёрнутые признательные показания, и я полагаю, что в наручниках нет необходимости.

Она коротко кивнула Микаэле. Та беззвучно произнесла одними губами: «Спасибо».

— Скоро увидимся в комиссариате, — сказала Эвелин и снова повернулась к полицейским: — Обращайтесь с ней по-человечески — она многое пережила.

— Прощайте, Микаэла, — сказал Пуласки.

— Передайте от меня привет вашей дочери. — Она улыбнулась. — И берегите себя.

Полицейские повели Микаэлу через улицу и усадили на заднее сиденье машины. Когда автомобиль тронулся, Пуласки бросил на неё последний взгляд. Она сидела неподвижно, словно её ничто уже не могло тронуть. На мгновение она улыбнулась. И Пуласки понял, о чём она сейчас думает: пальцы её перебирали медальон, висевший на шее.

Он повернулся к Эвелин.

— Чем всё это кончится?

— Не волнуйтесь. — Эвелин попыталась улыбнуться. — О кражах можете забыть. По остальным пунктам обвинения я добьюсь оправдания — необходимая оборона.

— А если нет?

— Не бойтесь. — Она подставила Пуласки руку, чтобы он мог опереться. — Я знаю старшего прокурора. Договоримся.

Неделю спустя Пуласки всё ещё ковылял на костыле вдоль рядов могил Лейпцигского Южного кладбища. Под деревьями опавшая листва собралась в холмики, а ветер гнал по небу чёрные тучи.

Хотя этот парк-кладбище был так велик, что бродить здесь можно было часами, в пределах нескольких сотен метров находились три могилы, которые он навестил, положив на каждую букет цветов. Одна — могила его жены, к которой он годами приходил регулярно. Две другие — свежие: в одной лежала Александра, умершая от передозировки кристаллического метамфетамина, в другой — Натали Сукова.

Микаэла не захотела, чтобы её дочь похоронили в Берлине: когда после процесса она снова окажется на свободе, в Берлин ей возвращаться не хотелось.

Телефон Пуласки завибрировал. Он достал его из кармана пальто и открыл эсэмэску, присланную с какого-то венского номера.

Он умер сегодня в 8:15!

Больше ничего там не было. Пуласки сунул телефон обратно и поднял глаза. В нескольких метрах перед ним беседовали