она тихо, досадливым жестом откинув вуалетку. — Поверьте, я знаю его хорошо. Он честен, искренне любит народ. Да-да, слишком доверчив, наивен, но честен.

«Как хорошо, что она с этого начала», — Исламбек был почти благодарен ей, наваждение исчезло.

— Народ? Любит народ? — Исламбек покачал головой. — Слишком легко, Светлана Тихоновна, вы бросаетесь такими серьезными словами. Народ может простить человеку заблуждение, но не злой умысел. Это вы понимаете? Ваш муж — убежденный враг советской власти и пролетарской революции. «Кон-тра», как говорит народ.

— Нет-нет, — она закрыла лицо руками, словно защищаясь от этих страшных слов. — Александр Андреевич — лишь пленник своих путанных идей, не больше. Потому-то я прошу вас о снисхождении. Чтобы вы освободили мужа под… — Она с надеждой взглянула на Исламбека: — Под мое честное слово. Смешно, конечно, я сама понимаю, но это правда. Я верю и Саше, и вам. Вам — потому, что вы человек справедливый и понимающий. Я знаю, конечно, как трудно верить всему, что говорится в этой обстановке, но… — Она откинула голову, и он увидел в узком вырезе темного платья гранатовый крестик. Крестик этот касался груди в том месте, где едва обозначилась ложбинка.

Светлана вдруг умолкла, почувствовав, что он ее почти не слушает.

Что это: игра — ловкая и искусная игра, на которую способна лишь очень хитрая и коварная женщина? Или она действительно так чувствует? — думал он. — Она не в первый раз говорит что-то о душевной боли, о раздвоенности. Слова? Но какую цель она преследует: совратить меня? Наивно. Тогда что? А если рискнуть: позволить ей присутствовать при разговоре с мужем? Пожалуй, ни с кем другим я бы на это не решился, признался он себе, а с ней…

Он рванул телефонную трубку.

— Аслан? Ермакова ко мне. Пожалуйста.

Светлана удивленно вскинула брови и встала.

— Мне уйти?

— Почему же? Просто пересядьте туда. — он показал на тяжелую портьеру в глубине кабинета. Сидите и слушайте. Только молчите, не делайте неосторожных движений. Я буду вести допрос при вас.

Лицо ее чуть порозовело, но она не колебалась. Встала, мягко отодвинула тяжелую ткань. Ввели Ермакова. Он смотрел прямо перед собой, высоко держа голову.

— Я к вашим услугам, гражданин уполномоченный.

— Садитесь, пожалуйста.

Арестованный сел и сказал резко:

— Прежде чем отвечать на вопросы, я хотел бы спросить вас… Это разрешено вашими законами?

— Спрашивайте.

— Что с моей женой?

— Она освобождена.

— Любопытно. Очень любопытно. Чем объяснить столь удивительную для этого учреждения снисходительность? — Ермаков понимающе ухмыльнулся.

Исламбек покраснел, но ответил почти спокойно.

— Вы не хотели бы прежде всего узнать причины вашего ареста?

— Я убежден, что вы совершили беззаконие.

— Заблуждаетесь, гражданин Ермаков. Вы арестованы потому, что участвовали в подготовке контрреволюционной акции Иванова — Джунковского. У вас есть возможность честно признать свою вину. Я получил указание товарища Джапаридзе еще раз допросить вас.

— Разумеется, с пристрастием! — усмехнулся Ермаков. — Все ясно…

— Неужели у вас не хватает мужества сказать правду?

— Мне не в чем каяться. Я уже объяснил комиссару Джапаридзе, что следствие просто пришивает мне Иванова и Джунковского. Я не имею к ним никакого отношения.

— Вот как? А Иванов и Дегтяревский связи с вами не отрицали. Отнюдь.

Арестованный сидел спиной к портьере и не мог видеть, как она шевельнулась. Исламбек напрягся «Неужели выйдет? Нет, не должна».

— Вот что, Александр Андреевич, бросьте эту комедию. В прошлый раз вы вели себя иначе. Вам стало плохо. В конце концов ваше запирательство лишь затягивает время. Мы хотели уточнить, во-первых, роль английского консула в этом заговоре, и, во-вторых, имена остальных его участников. Ведь вас было довольно много. Например, Голубицкий.

— Думайте, как хотите, — отрезал Ермаков. — Я ничего не знаю ни об английском консуле, ни о самом заговоре.

— Жаль. Однако ваша жена, Светлана Тихоновна, говорит об этом иначе. Скажу вам откровенно: она признала свои заблуждения.

Ермаков побледнел и сжал пальцами горло. В его глазах Исламбек отчетливо увидел страх.

— Успокойтесь. За Светлану Тихоновну не стоит тревожиться. Она человек взрослый и способна ответить за свои поступки.

— Вздор! Поверили бабе, истеричке. Черт знает что! А может, она и вас… У нее это хорошо получается. Вздор!

— Вздор? К сожалению, гражданин Ермаков, это правда. Акция, которая намечалась вами на 30 мая, провалилась. Иванов и Дегтяревский понесли наказание.

Ермаков тяжело осел и заговорил совсем другим тоном.

— Я человек военный, социал-революционер. В защиту своих идей привык выступать открыто.

— Идеи? Где они у вас? — Исламбек понимал, что говорит сейчас не только для Ермакова. — Вы очень легко предали свою веру и добиваетесь возврата к прежнему строю — уж не знаю, царскому или какому еще. Но рядовые члены партии еще верят вам, считают революционерами и, конечно, вы не рискнете открыто признать свои связи с монархистами. Идеи? Прошлый раз товарищ Джапаридзе очень четко показал вам, чего они стоят. Если мне не изменяет память, вам нечего было ему возразить.

— Чего же вы хотите? Турок? Хотите, чтоб повторилась мартовская резня. Этого требует ваш хваленый Нариманов? — сорвался Ермаков.

— Чепуха. Нариманов ничего подобного никогда не требовал. Вы слишком доверчивы. Верите любой пакости, которую распространяют все эти Айолло, Велунцы, Садовские. Вы сказали, что вы офицер. Но как же вы можете, клянясь честью русского офицера, продавать отечество англичанам? Подходящая цена? Впрочем, что с вами говорить… Вы свободны, можете идти. Не понимаете? Мы вас освобождаем. Как депутата Совдепа. И, конечно, потому, что заговор раскрыт, а его зачинщики обезврежены. Это приказ Джапаридзе. Однако, если, Ермаков, вы когда-нибудь соблазнитесь новыми авантюрами… В общем, не советую.

Сбитый с толку, Ермаков встал и шатаясь побрел к двери. Исламбек выждал, позвал шепотом:

— Светлана Тихоновна!

Пожалуй, такой бледной он ее еще не видел. Не стесняясь, совсем по-детски, она размазывала кулачками слезы. Исламбеку захотелось погладить ее по голове, сказать ей какие-то особые слова. Но он сдержался. Что можно сказать утешительного этой избалованной отцом девочке, когда рушатся самые дорогие ее сердцу иллюзии? Ведь по-своему она любила мужа, верила в него, считала борцом за высокие идеалы. Нужен он ей сейчас со своими утешениями…

Наверно, это было жестоко с его стороны. Но он не раскаивался. И хотел бы услышать от нее, что она его не осуждает и еще что-нибудь, что их сблизит хоть на короткий миг.

— Можно ли верить людям? — спросила она вдруг.

— Людям — да. А уж кто есть кто — учитесь разбираться сами. Поверьте, Светлана Тихоновна, я искренне желаю вам добра. Вы молоды, у вас все впереди. До свиданья.

Она, не понимая, смотрела на него. Сказала отрешенно:

— Куда и зачем? После всего, что