– Союз! Победа присуждается вам!

Солнце торжественно хлопает в ладоши. и мы, даже против своего желания, начинаем поддакивать ему. Хлопок за хлопком. Руки не слушаются, и остановиться не получается. Правитель получает от нас желаемое, пусть даже и так – против нашей воли.

– Вы своей преданностью к Играм заслужили это! Заслужили радость, праздник совершенства и истинных идеалов. А этот раз… – и Солнце вновь бросает на нас полный отвращения жест. – Будем считать эту неудачу началом великого пути.

Слова Солнца не просто ранят изнутри, а скорее вспарывают острым клинком из колхидской стали. Земля двигает наши пьедесталы снова вровень, и мы втроём валимся на песок. Даже Ксанфа не смогла удержать себя – я, кажется, услышала её тихий всхлип.

– И всё же я хочу сохранить память об этих великих новых Первых Олимпийских играх.

– Да, Солнце, давай! – кричат из толпы.

– Увековечить то, чего мы больше никогда не допустим.

– Конечно, Солнце, как скажешь!

– Пусть величайший творец Союза удостоит нас скульптуры – мы оставим её здесь, в храме. Пусть первые избранники Богов благословляют атлетов на труды над своим телом и духом.

– Это награда, Бог наш!

– И пусть будет так.

По толпе волной проходит странный шепоток. На нас указывают пальцами – но по-особенному учтиво, заинтересованно и восхищённо. Разглядывают, как мы выглядим, словно в нашей растрёпанности и усталости нашлось что-то особенное. Солнце призвал посмотреть на нас, и все узрели.

Оглушительный хлопок в ладоши. Вместе с олимпийским факелом гаснет и Солнце, уступив безымянной ночи. Ночь эта тёмная настолько, что люди на стадионе кричат, суетятся и падают друг другу в ноги, стараясь отыскать хоть какой-нибудь свет. Боги, устав от Игр, возвращаются в свои чертоги и оставляют нас размышлять, были ли они здесь вообще.

ИРАИД

Бессознательно Где-то в мастерских Института

Стоило наступить темноте, и усталость взяла надо мной верх. Я лишь прикрываю глаза, надеясь на мгновение отвлечься от всего происходящего и осознать ночь, но отсутствие света роняет меня куда-то глубже в себя, чем мне хотелось бы. Утонуть в самом себе – очень подходящий конец для избранника Моря-изгоя.

Под прикрытыми веками, во сне, я совсем не нахожу покоя. Измотанное тело гудит, и вместе с тем постоянно чувствуется запах нездоровой плоти – я бы хотел удержаться за ногу, которой нет, но призрачная боль выворачивает без шанса её перехватить или утолить. Потеря тяготит меня, но память мучает сильнее: все пять шагов всплывают вместе со мной из темноты, и они не олимпийские. Первым шагом стал пожар. Вторым шагом была попытка скрыть сильнейший ожог. Третьим шагом стала тренировка на досках в море. Четвёртый шаг отмечен зловонной болезнью до кости. Пятый шаг – крупное лезвие в руках лекарей, которые уже ничего не смогли исправить, только спасти от ухудшений. «Вспышка унесла только ногу, какое счастье», – сказали мне в лицо.

Победная подачка Солнца ощущается ещё хуже мною пережитого. Я не успеваю даже понять, что на деле предстоит Лазарю, – скульптура, и ладно. Но она должна быть большой и должна воспевать наши недостатки как дурной пример, чтобы атлеты не хотели быть похожими на нас и стремились к лучшему. Солнце уличил нас в неудачах, сделал виновниками некрасивых Игр, и я не смог с ним поспорить. Как учитель, я чувствую себя обязанным хотя бы заступиться за учениц, которые научились атлетике так хорошо, что заслуженно стали избранницами Богов. Но из меня вышел плохой Путеводный – они последовали за мной, и вот куда я их привёл.

КСАНФА

Там же, мастерские Института

Уход Отца обжигает меня сильнее присутствия. Настоящих родителей около нас как не было, так и нет. Никаких стариков и поддержки, кроме тех подпорок, на которых мои руки. Моё тело не поддаётся пробуждению – кожа раскалена, а голову от тяжести тянет книзу. Стальные прутья волнорезов, по которым бежали наши атлеты, хрустели и звенели от волн так же, как теперь гудят мои мысли. Воспоминания болезненно бьют в виски, и я не могу опуститься, подняться и пошевелиться тоже не могу.

Мне казалось, я научилась управляться со своим телом. Оно тяжелее, чем у других, но всё же не безнадёжно неподъёмное, и тем я и выделяюсь. Я сильна в том, что буквально больше других. Баланс – лучшая моя атлетика, и я с ней превосходно справилась, когда того потребовала судьба.

Ощущаю себя всё такой же несвежей и грязной, и от этого до одури приятно. Раньше кто-то пользовался моим состоянием, чтобы умыть, и прислужники наверняка смеялись, раздевая и одевая безвольную меня. Отец приказывал наряжать меня в красивое, но в Горгиппии я научилась справляться сама, и эта новая обособленность сильно мне нравится.

– Кто-нибудь? – я чуть беспомощно окликаю пустоту, в которую не могу раскрыть глаза. Почему я так расслаблена и так напряжена в одно и то же мгновение? Притом даже шея не поддаётся моей воле, не то что ноги или руки. Тело, которое я по глупости отвергала, теперь отказалось от меня.

Я теряю дыхание тут же, как осознаю свою полную обездвиженность.

– Здесь кто-то есть? – зову, и голос звучит жалостливо, в надежде услышать хоть чей-то ответ. Может, храброй Шамы? Она вызволит меня, и даже просить не нужно. Может, здесь Путеводный? Ираид честный и добрый, он меня тут не оставит. Я уже не молюсь Отцу, даже не возвращаюсь к нему в мыслях и не вспоминаю, как он был реален и отвратителен, когда обнимал меня.

Вспоминаю и земного своего отца-царя, но едва ли он проведает меня – для него я исполнила долг и теперь буду хороша для правления, как отмеченная Богом. Мир стал безумным с того восхода, когда на церемонии открытия случилось Пришествие. Или это только я обезумела?

– Ксанфа, ты проснулась?

Я слышу знакомый голос сбоку, но это не мои названые брат с сестрой по избранности. Пытаюсь повести ухом и слабо приоткрываю хотя бы одно веко.

– Лазарь, ты здесь? – доверчиво окликаю я. – Лазарь, что происходит? Меня чем-то лечат?

Лазарь участвовал с нами и знает тяжесть Игр изнутри. Он бежал сложнейшую дистанцию, которую я бы не осилила. Его руки хороши и способны таскать гипс и лепить из этого гипса красоту. Вот чьё тело, наверное, совершенно для моего отца: и красив, и силён, и талантлив… мужчина. Он даже окунулся в Море, ибо кровожадная волна окатила всех атлетов. Я бы сочувственно потрясла головой, если бы смогла.

Через щёлочку из-под трепещущих ресниц я кое-как разглядываю тусклую мастерскую. Здесь много заготовок, которые я