– Ты видел, кто добежал первым? – взволнованно спрашивает Ксанфа у Филлиуса под звон торжественного пения в честь окончания состязаний.

– Разве это имеет значение? – ругаюсь я. Эти Игры обречены стать проигрышем для всех, даже для Богов.

– Поднялась волна, и было не разобрать, – Филлиус говорит с интересом и восторгом, каким-то неестественным молодым голосом, словно вместе с этой волной ушли и его воспоминания о том, что пришлось пройти. – Но мне кажется, что…

– Хватит!

Я обрываю их обоих и присмиряю строгим взглядом. Ксанфа, что неожиданно, легко подчиняется и даже бурчит оправдания о том, что переживает за победителя неспроста. Я тяну себя самого за кудри, стараясь убрать с лица всё лишнее, но ясность не приходит. Люди встают со скамей, стараясь угадать, чьи имена чествовать, – и от смеси наречий и выкриков меня сразу начинает тошнить.

Я оглядываю тех, кто спускается к берегу, стараясь отыскать Богов под обычными хитонами. У них в руках – чаши с питьём и съестным, опахала и малые полотна на палочках, на которых смазанно изображены командные знаки. Громкий их рокот звучит удовлетворённо – они будто не замечают ни боли, ни мучений, ни потерь этих Олимпийских игр.

Я хочу крикнуть им вслед, но Море стискивает моё горло, делая смиренно немым. Плечи часто вздымаются, дыхание до хрипоты прерывистое, и меня поражает нечто похожее на вспышку, но скорее попавшее не в голову, а в сердце.

Сильные руки отпихивают от меня Филлиуса, пытавшегося помочь, вынуждают упасть на носилки и накрывают лицо чем-то липким и мокрым, похожим на погребальную накидку. Ксанфу, судя по крикам, тащат следом – она просит отпустить её и не выламывать руки.

Море мучает меня изнутри и снаружи своим скрежетом и бурей:

«Ты порадовал меня, величайший чемпион Союза».

«Ты будешь вознаграждён, Ираид».

«Ты хороший учитель, Путеводный».

Неужели Лазарь урвал мне победу? Ценой Атхенайи лавры мне не нужны. Покровитель лжёт мне до последнего, обещая достойную награду. Я боюсь, что Шаме и Ксанфе их Боги обещают то же, что они столкнут нас лбами и насовсем сведут с ума.

Отовсюду слышится один и тот же повторяющийся крик, и он распространён женскими, мужскими, детскими и нечеловеческими голосами:

– Проследуйте на церемонию закрытия Олимпийских игр. Она состоится в полисе Горгиппия! Проследуйте на церемонию! Год Горгиппии завершился!

Моя рука падает с носилок, и пальцами я чувствую родные синдские барханы.

Я дома. Сейчас вздремну, но после обязательно проснусь, и призрачная боль в ноге уйдёт, и нужно будет поспешить на стадион, чтобы научить кого-то метать жалкий глиняный диск или проставить пару просроченных зачётов в кривых табличках. Я учитель, хоть и в прошлом чемпион, и звание обязывает меня подняться…

Глава шестнадцатая

КСАНФА

Стадион «Союз», словно ничего не было

Я страшусь даже взглянуть на песок под своими ногами. Новый стадион нравился мне и внутри и снаружи, но, вернувшись сюда после всего пережитого, я не чувствую ничего, кроме тошноты и отвращения. Здесь нас разлучили – уверенных, умелых атлетов и атлеток, – чтобы разделить между собой, как ритуальный скот. Сюда же и вернули.

Мои руки раздражены до красноты, сгибы локтей зудят, а губы высушены жаждой. Командные атлеты скованы в линии, они стоят в стороне и всё же рядом. Мы все только чудом до сих пор остаёмся на ногах.

Побыв с нами от восхода до исхода, Боги смешиваются с местной традицией красоты, теперь Их от людей отличают лишь светящиеся взоры и внушительность фигур. Они по-прежнему видны и слышны отовсюду, вот только праздность ненадолго уступает недовольству. Их тон схож с голосом прислужницы, воспитывавшей меня в детстве, – она всегда была одновременно ласковой ко мне и разочарованной. Я делала недостаточно, чтобы заслужить похвалу, но всё же была её царевной, и оттого она искала мелкие оплошности, чтобы неискренне воспевать меня: «Ну, такие кривые ножки могут быть только у нашей!» Старая боспорка тайком мечтала избавиться от меня, но всё же в чём-то жалела, одинокую и оставленную в детских покоях девочку, оттого чесала и чесала мне шершавым гребнем волосы, игнорируя хныканье. Наверное, тогда я и привыкла к боли. И истинный Отец находит, как измучить меня, наступает на последнюю грань, когда выходит огласить, кто из нас теперь достоин поплатиться за проигрыш.

Глаза горят от назревающей боли внутри. В уголках сами собой копятся слёзы, и я их смаргиваю и слизываю с губ солёные капли, стараясь стряхнуть с себя сожаление. Мне стыдно, но я не могу избавиться от мысли, что толпа уже единожды отдала меня на растерзание Богам на этом самом месте и потому отдаст снова, если моя команда потерпит поражение. Зло стучу пяткой по песку и до крови прикусываю губы, чтобы не взвыть вслух. Кто угодно, но не я. О нет! Если Он накажет Ираида или Шамсию, я не вынесу тоже. Отец, прошу, я не справлюсь с такой болью.

– Горгиппия!

Это Солнце. Он зовёт нас поднять головы и уставиться на ложе управителей Игр, где стоит сам, разряженный в яркие одежды правителей. Волосы колышутся без ветра, по плечам разлито золото. Подле него – Земля в тёмном платье с алым поясом, вся её статная фигура в тени мужа. Море стоит от них поодаль, и всё же они трое вместе. Оно тоже украсило себя, но уже на водный манер – много-много стальных плоских монет звенят на Нём беспокойно, и этот шум преследует любую, даже самую громкую мысль. Говори или молчи – в Союзе всегда чуть-чуть, но слышно Море.

Они смотрят на нас, притворяясь людьми, но истинно жалкими и слабыми под их ложем стоим мы, их избранники, которые важны и безразличны, будто скот. Я не могу пасть на колени, но про себя убедительно шепчу: я победила, заслужила, пережила всё это не зря. Знаю, из всех троих только я столь глупа, но пытаюсь убедить себя и уверовать в лучшее. Если одержу победу, есть шанс, что стану полноправной полубогиней в глазах Союза – и тогда смогу уберечь всех участников от гибели. Должна же мне полагаться какая-то награда?

– Гости столицы и её жители! Ну что, вам понравились первые настоящие Олимпийские игры?

Я поднимаю голову и пытаюсь понять, что́ Солнце зовёт настоящими Играми. Отец торжественно разводит руки и наслаждается откликом от наших когда-то соседей, сокурсников и друзей – тех, кто немало натерпелся по Его прихоти. Если бы я была на трибунах, то