ниже и не выше друг друга по силе. Надеюсь, никакая борьба нас больше не ждёт. Но чего стоит моя надежда?

Мне хочется нетерпеливо и злостно выкрикнуть брань, но страшно прогневать Богов. Я и команда – вместе племя, у которого я недолго была Владыкой, и мне нужно отвечать и за них тоже. Если гнев Земли обрушится на меня за плохое слово, то пострадают и остальные. Я хорошо подготовлена быть Владыкой и справлюсь во всем.

– Они пытаются определить победителя?.. – шепчу себе под нос, чтобы сконцентрироваться. Затем чувствую, как подо мной снова дрожит постамент, и кричу в сторону, не зная, чем ещё смогу помочь: – Ираид, прошу тебя, сядь! Земля не в последний раз двигает нас!

Говорю себе – племя только команда, – но сама думаю и о встреченных на своём пути, и даже о Ша и Ма, которые наверняка среди безликой толпы смотрят за нами и болеют сердцем. Я их присутствие нутром ощущаю. Боюсь и за Парфелиуса, ведь не зря Атхенайю посадили в кресло вместо него. Но и она слаба. Боги всех нас расшатали, вернули к звериному началу.

Богиня поднимает меня совсем невысоко. Я уже побаиваюсь смотреть вниз, однако ещё ощущаю связь с трибунами на первых десяти уровнях. Всего на мгновение яркие ямы-глаза Богини касаются моих, опаляя своим вниманием. Её великое разочарование пробивает мою грудь, лишая шанса хотя бы ещё раз вздохнуть.

Я опадаю на колени и пытаюсь вернуть себе воздух, но могу лишь беззвучно шевелить губами. Руки хотят отодрать от тела бронзовые щитки, которые будто сдавливаются сильнее, пытаясь лишить меня жизни. Когда я набираюсь смелости взглянуть на Землю ещё разок – моё лицо выражает мольбу, и Она переключается на других.

Ша воспитывала меня схожими приёмами, проявляла жестокость сначала, а уже после рассказывала нехотя о причинах своей ярости. Когда меня наказывали, я предчувствовала, за что именно претерпеваю это. И вот сейчас, быстро вдыхая и носом и ртом наперебой, я понимаю, что заняла третье место. Меня ожидает плохое.

Столб Ираида поднимается чуть выше меня, и уже последней возносится Ксанфа – прямо к Солнцу, вровень с его взглядом. Я гляжу на них как на высокие недостижимые ступени к славе. Зависть колет меня, и я кривлюсь. Помню значения на таблице! По свежей глине царапали то, что должно было уберечь меня от гибели и последнего места.

Я не успеваю крикнуть ничего против. Солнце успокаивает гомон тех, кто уже давно разделился по командам. Однако сожалений своих сподвижников и негодования из-за проигрыша я не слышу, слишком быстро бьётся моё сердце внутри.

Что же станет с Рифкой? И с Камалом, и с Патимат? Я помню и Медину, она совсем юная и невинная. Как же я так всех подвела?

Наконец своё слово берут Боги. Я складываю руки на груди, чтобы показать им свою невозмутимость, – иначе мою слабость учуют даже сверху.

– Мой народ! – Солнце разводит руками. Его тёмные руки и искрящиеся волосы мелькают так, что мне приходится поднять голову повыше, чтобы распознать его эмоции. Кажется, ничего, кроме глупой праздности. – Выбор дался нам нелегко! Все команды показали себя достойно.

Мне нужно бежать. Я гляжу вниз, на песок и мрамор стадиона, и понимаю, что расшибусь, если решусь спрыгнуть, – оттого выбираю продолжать топтаться на небольшом своём постаменте. Ираид же сидит – он в безопасности. А дочь Бога едва ли боится высоты, это же будущее, которое её ждёт. Но если все Боги молоды, не обернётся ли победа проклятьем для Ксанфы?

Я гоню дурные мысли от себя и силюсь вернуться к речи Солнца. Меня не должна заботить ничья судьба, кроме моего атлетического племени, за которое мне ещё предстоит побороться.

– Но очередность такова, что все вы, – Солнце почти горит от злобы, указывая на нас троих, и тут же гаснет, возвращаясь светлой блажью к подданным, – оказались в чём-то худшими, несовершенными и неатлетичными. Всё, что вы умеете, – искусство лжи и превозмогания себя, и это были некрасивые Игры. Вы запачкали их кровью, потом и грязью, лишив нас, благословенных своих Богов, радости наслаждаться красотой ваших тел, ловкостью и умениями. Вы не тренировались впечатлять, а лишь боролись! Но соперничество – худшее, что может быть в Играх. Мысли о победе и страх проигрыша лишают вас искренней тяги к чистой атлетике.

Это совсем не то, что я ожидала услышать. Солнце вынудил нас сражаться насмерть, Боги избрали нас для того, чтобы мы распределили между ними власть. Злость захлёстывает меня, и я взглядом ищу Путеводного, чтобы понять, что́ чувствует опытный атлет. Он, хоть нас и разделяет высота, смотрит в мою сторону. По лицу ясно: он тоже не понимает, к чему клонят Боги. Но в моей груди отчего-то становится мягко, ведь Ираид не забыл обо мне, хоть я и ниже его самого теперь. И о каком же злостном соперничестве тогда кричит Солнце?

– Отец! – я слышу Ксанфу, это её голос. – Мы играли по твоим правилам. Мы старались тебе угодить.

Ну уж нет! Мы подчинились новым законам, но ни о каком услужении не идёт речи. И Ксанфа, чувствуя себя на равных, продолжает пламенную речь, пока ей не возразили силой:

– Вы взяли нас, призвали быть вашими избранниками. Разве мы не справились со своими священными обязанностями? Разве опозорили вас?

Ксанфа – истинная царевна. Настолько настоящая на своей высоте, сияющая в свете своего Отца, что даже я не могу помыслить плохого о ней. Я бы предпочла присягнуть ей как воительница, чем оставаться деревянной фигуркой в руках Земли. Она сделала меня плодородной только затем, чтобы обязать подчиняться себе, – ибо иначе Её, природу-предательницу, никакая атлетка по своей воле не представляла бы.

– Вы не дали нам наслаждения! Вот в чём ваша вина. Глядеть на то, как вы… стараетесь… вы были жалкими, – Море говорит это с отвращением. Он был близок к тому, чтобы вырвать наш мир из жадных рук Солнца, и оттого зол и разочарован.

– Но наказывать вас неправильно, – Земля миролюбиво вступается за ценность жизни. Я хмыкаю в тон проигравшей Богине.

– И потому за следующие пять оборотов мы поможем вам научиться состязаться на Олимпийских играх. Институт станет нашим местом нисхождения, а этот стадион отныне – храм. Сегодня мы не накажем проигравших, но и не наградим победителей. Я оставляю право решать за собой.

Это значит ещё пять оборотов умеренной жары и кислого винограда. Наш мир не изменится. И, может, это и к лучшему. Я с надеждой окликаю Ираида, чтобы на всякий случай попрощаться. Мне было хорошо здесь, в Горгиппии. Эти люди стали мне