уже видела у учеников Лазаря, и всё заставлено дрожащими свечами. Лазарь очень аккуратно раскладывает свои инструменты. Коллекция богатая и размытая для моего взора.

– Почему здесь так темно?

– Сейчас ночь. Тёмная ночь, – Лазарь отвечает мне голосом, холодным как сталь. По моей коже бежит дрожь плохого предчувствия.

Я силюсь открыть глаза шире, и через пару попыток у меня получается взглянуть на Лазаря, пусть и нечётко. Мастерская удивительно большая – с высоким потолком и большим количеством мешков с нужными для скульптур смесями. Чуть облегчённо выдыхаю. Солнце потребовал скульптуру, и теперь все мы, несмотря на усталость, будем пытаться воплотить её в жизнь. Меня даже больше не волнует то, что все мои несовершенства будут навек запечатлены в камне.

– Лазарь, я… – пытаюсь прокашляться, но ум от этого яснее не становится. – Нет сил нормально тебе позировать. Я даже пошевелиться не могу.

– Ты проснулась раньше, чем я приготовился, – немного раздражённо откликается он, явно торопясь. – Нет времени разговаривать…

Я тут же смущаюсь от такого грубого ответа и наконец смотрю вниз. Я слишком далеко от пола, чтобы отдыхать, обессиленная, и потому точно не лежу. Я подвешена. О мой Солнце, я подвешена, как ягнёнок на алтаре, которого вот-вот принесут в жертву.

– Лазарь, почему я… не могу пошевелиться?

– Хватит вопросов! – он строго прерывает меня. Я никогда ещё не видела мужчин в такой ярости. Внутри вся смелость сжимается в болезненный комок. – И так из-за вас ночь! Нескончаемая!

– П-почему? – спрашиваю я сбивчиво, хоть мне и запретили. Послушанием я ведь никогда не отличалась.

– Пока я не закончу скульптуру, будет ночь. Больше не будет Солнца.

Лазарь достаёт инструмент с деревянной рукояткой и остриём, сталь сияет в отблеске свечей. Я не могу дёрнуться, измученное моё тело теперь отрекается от меня, перестаёт мне принадлежать. Слёзы от сожаления щиплют глаза. Поначалу Лазарь долго смотрит на свои руки, а потом говорит с невероятной болью в голосе те слова, которые я бы и не думала услышать, не случись Олимпийских игр.

– Боги велели исполнять их волю, но не ради них я буду стараться. Вам нужно стать новым светом. Новыми богами. Я вам помогу.

– Нам? – только и могу переспросить дрожащим голосом.

Глава семнадцатая

ШАМСИЯ

Здесь же

Однажды старшие сёстры подсунули мне гадюку, которую отловили в степи. Они позволили ей заползти под покрывало и обвиться вокруг моей ноги, пока я спала, и притаились за чумой, чтобы подглядеть за моими воплями. Гадюка не обидела меня так, как случайно обидели сёстры. Её яд рассосался через несколько восходов, а вот недоверию этот случай меня научил. Я отдалилась от сестёр к бездетной тёте, рядом с которой мне ни с кем не пришлось соперничать за стрелы и копья. С ней же я научилась выделывать шкурки, шить и даже варить похлёбку, хотя Владыкам это не пристало. Тётя заклинала меня: даже рядом с друзьями и сёстрами я должна считаться только со своими силами. Это не уничтожающее одиночество, скорее спасительная самостоятельность, которая поможет выжить в схватке со степью.

И всё же Союз притупил эту мою привычку не доверять. Я перестала искать здесь гадюк, открылась всем и доверилась даже жизнью, когда было нужно. И потому, когда с команды снимают наказание, я радуюсь этому сильнее, чем смогла бы обрадоваться победе. Собственная судьба перестаёт меня интересовать на мгновение, и именно тогда моей головой завладевает дурной сон.

Наступает незнакомая мне ночь. Мои родные края намного дальше Моря, и там Солнце всегда гуляет по линии между небом и Землёй. Бог приближается и отдаляется на восходе лишь на несколько пальцев, если приложить их навскидку к линии земли, не смеет переходить границу и прикоснуться к почве. Потому у моего маленького народа чтится неприкосновенность женской стороны, и я сама считала себя таковой. И вот Солнце впервые пересёк линию и исчез. Потому предстоит и нам тоже?

Я просыпаюсь от длинного просящего вопля, но не могу разобрать сказанного. Неосознанно рвусь прямо к этому звуку, ощущая, что зовут меня. Тяжёлая после неудобного сна голова так и норовит упасть, но что-то удерживает меня. Лицо отвёрнуто к стене. Моя рука вытянута, а пальцы, привязанные к плотной леске, скреплены между собой против моей воли. Стараюсь сморгнуть муть перед глазами, рассмотреть что-то дальше своей руки, но ничего, кроме тёмного камня, не смотрит на меня в ответ. Прикоснуться, лизнуть или понюхать не могу – не дотянуться, – но внезапно понимаю, что заточена и подвешена внутри скальной породы.

Кирка учила меня всё чувствовать кожей. Насколько могу, опускаю глаза и в полумраке отыскиваю взглядом собственное тело – рука натягивает тетиву, на пальцах до крови трескается кожа. Ниже пояса мой наряд наверняка уже тёмно-бордового цвета. Морщусь, но ничего во мне не откликается болью.

– Шама, ты? – сквозь плач я распознаю голос Ксанфы. Стараюсь дёрнуться к ней, но ноги вросли в основание, на которое меня поставили и привязали. Нити рядом дрожат, я замечаю крепления мельком, сбоку.

– Я, царевна, я, – отвечаю чуть грубее, чем хотелось. Меня охватывает злость от обездвиженности. – Ты тоже привязана?

– Не знаю, – тянет она несчастно, теряется в боспорском и общесоюзном языках, – здесь Лазарь… и я… – снова всхлип. – Тело будто больше не моё. Я не могу…

– Прошу, не плачь. Я тоже не могу двинуться. Что с Лазарем?

Сначала я пугаюсь, что все мы четверо заперты здесь. Про Ираида не спрашиваю, он наверняка здесь и скоро очнётся. В том, что он рядом с нами, у меня никаких сомнений. Триаду нашего чемпионства раскалили, слепили и остудили, сложив все фигуры в один узор. Но Лазарь…

– Лазарь построил это место… – Ксанфа на мгновение замолкает, и я ясно представляю себе её налитые слезами сияющие глаза. Теперь я чувствую боль, но она лишь в голове. Собственное тело ощущается как отнятое и отдельное, будто кто-то поставил меня в нужную позу и привязал так, чтобы я надолго замерла. Всё продумано – я натянута верёвками, как шкурка для выделки на раму. Теперь начинаю понимать, что со мной происходит.

– И где он?

– С пробуждением, Владыка степей, – подаёт голос зачинщик. – Не пытайся двигаться, ты можешь навредить себе. Да и не получится всё равно…

Лазарь звучит беззлобно, но я всё равно холодею изнутри от спокойствия в его голосе. Таким же бесстрастным он был, когда помогал мне с раной и когда мы встречали Ксанфу, а он подарил мне рисунок… И всё же он всегда был добр, хоть