уголовные. Я была тем человеком, который посещал и политических и уголовных. Надо сказать, что уголовные были не всегда добрыми людьми. — Войнич снова улыбается. — Они не знали, кто я такая… Но там был очень милый старичок-тюремщик, который сопровождал меня, боясь, что кто-нибудь обидит меня… Но меня не обижали… Одно только было неприятно: иногда приходилось ожидать по три-четыре часа.

Далекие, далекие воспоминания… Войнич говорит медленно, тщательно выговаривая русские слова, но иногда она начинает говорить по-английски и тогда вслушивается в слова перевода.

Нам очень интересно узнать, как писался роман «Овод». Мы спрашиваем об этом. Войнич вздыхает:

— Я не знаю, как вам сказать. Право, сама не знаю. Очень трудно объяснить, как это происходит. Если бы кто мог объяснить? — словно спрашивает она нас. — Я не могу точно сейчас сказать.

Мы чувствуем, что писательница волнуется: прошло столько лет, столько событий, столько встреч… Разве можно объяснить вот так, сразу? Вдруг, обернувшись к окну, Войнич говорит, указывая на портрет человека в черной одежде:

— В молодости я была в Париже. Я увидела этот портрет, он принадлежит итальянскому художнику, относится к шестнадцатому веку. Он мне понравился. Внешние черты Артура взяты мной с этого портрета. — Войнич смотрит на портрет; и опять в глубоких ее глазах проходит тень воспоминаний. — Очень трудно объяснить, как это происходит, — повторяет она, — очень трудно…

На столе лежит четырнадцатый номер журнала «Огонек» за 1955 год со статьей Е. Таратута «Роман «Овод» и его автор».

— Неужели в Советском Союзе так интересуются моей книгой? — спрашивает Войнич.

— Очень! — отвечаем мы чуть ли не хором. — Это одна из самых любимых книг нашей молодости.

— А я думала, что после этого издания в России других не было. — Войнич показывает нам маленькую книжку: год издания 1913-й, издательство «Польза», «Универсальная библиотека».

Мы рассказываем писательнице о том, сколько было изданий ее книги в Советском Союзе, о том, что роман инсценирован и по нему создана кинокартина…

Войнич слушает нас, тихо покачивая головой. Полуприкрытые глаза ее устремлены в окно, на железные крыши домов, по которым гуляет холодный нью-йоркский ветер.

— Спасибо, спасибо! — говорит она нам. — Спасибо!

Мы просим написать несколько слов, адресованных советской молодежи. Помогаем Войнич пересесть к столу. Она достает очки. Под руками не оказывается бумаги. Войнич медленно записывает слова привета в записную книжку нашего товарища.

Мы просим разрешения у Войнич сфотографировать ее, фотографируемся вместе с ней.

Наступает момент прощания. Лилиан Войнич, опираясь на палочку, стоит посреди комнаты. Солнце уже поднялось высоко, комната освещена его лучами. В лучах этого света и остается в нашей памяти Войнич, автор замечательной книги, заронившей в сердца миллионов молодых читателей благородный свет мужественной борьбы за правду и счастье человечества.

Молча мы выходим на улицу и, взволнованные, стоим несколько минут у подъезда высокого серого дома. Свистит осенний пронизывающий ветер, перебрасывая с тротуара на тротуар смятые рекламные бумажки и обрывки нью-йоркских газет.

МЫ ПОЕМ С ПОЛЕМ РОБСОНОМ

О том, что Поль Робсон тяжело болен, мы узнали в здании Организации Объединенных Наций. Мы бродили по этому красиво отделанному зданию, рассматривая залы. Задержались в зале Совета Безопасности, возле большого панно, выполненного норвежским художником Пьером Крогом. Панно изображало людей, проходящих через тяготы войны и наконец обретающих покой и мир. Все темное было изображено внизу, все светлое — наверху. Острую, несколько угловатую манеру Пьера Крога можно было сразу узнать — мне довелось два года назад видеть его талантливые работы в огромных залах ратуши в Осло и в норвежских музеях. Творчеству художника присуще глубокое проникновение в человеческие характеры, пристальное внимание к подробностям людской жизни.

Нас окружили фотокорреспонденты нью-йоркских газет.

— Подойдите ближе к картине. Умоляю вас! — шумел фотограф.

— Вы опять выкинете какую-нибудь штучку!

— Честное слово, нет! — воскликнул репортер, направляя на нас фотоаппарат.

Дело в том, что на Уолл-стрите один из репортеров сфотографировал нас возле дорожной таблички: «Движение только в этом направлении». Стрелка указывала на Уолл-стрит. Снимок появился в одной из газет. Мы очень смеялись над этим фототрюком. Наивные люди! Если бы так просто и легко выполнялись желания людей, сидящих в банковских конторах, на которые указывала стрелка! Прямо скажем, тяжел хлеб фоторепортеров в Америке…

Щелкнули фотоаппараты. Мы отправились дальше. Зал Совета по опеке. Зал Экономического и Социального совета. Зал Генеральной Ассамблеи…

После осмотра здания ООН иностранные корреспонденты, аккредитованные при Организации Объединенных Наций, попросили нас ответить на некоторые вопросы. На этот раз пресс-конференция шла, что называется на нашем журналистском языке, «прилично». Самым «острым» был вопрос:

— Что вы можете сказать о безработице в США?

Ответил Валентин Бережков:

— Видите ли, мы живем в гостинице «Уолдорф-Астория»…

Аудитория ответила смехом. Ответ оказался удачным. Отель «Уолдорф-Астория» считается в Нью-Йорке лучшим, там останавливаются бизнесмены, дельцы, кинозвезды, иностранные делегации и просто богатые туристы.

И в этот момент мы увидели стоящую в стороне смуглую женщину с черными, смоляными волосами, тронутыми сединой. Она улыбалась нам. И хотя никто из нас раньше не встречал ее, мы сразу поняли — это жена Поля Робсона, Эсланда.

Пресс-конференция закончилась. Мы подошли к Эсланде. Вот тут она и сказала нам, что Поль болен, ему сделали операцию, и он лежит в госпитале.

— А нам так хотелось повидать его!

— Поверьте, он тоже очень хочет видеть вас, говорить с вами. Очень хочет…

Мы стояли друг против друга — смуглая, черноволосая женщина и советские журналисты, давние друзья и поклонники Поля Робсона — этого чудесного человека и замечательного певца. Нас уже тащили куда-то дальше и требовательно говорили: «Идемте, господа». Но нам не хотелось быть «господами» и не хотелось никуда идти.

— Идите, идите, вас ждут, — сказала Эсланда. — Я передам ему ваши приветы.

— Эсланда, мы не простим вам, если к нашему возвращению в Нью-Йорк Робсон не будет совершенно здоров.

Эсланда засмеялась:

— Он будет здоров. Обещаю вам!

— Смотрите, мы не уедем из Америки, не повидав Робсона, не пожав ему руку.

Так мы и улетели из Нью-Йорка в путешествие по Америке, не повидав Робсона, с тревогой за его здоровье, с надеждой увидеть его по возвращении. Не повидали и остальных друзей.

Началась наша напряженная поездка по Америке. Мы пересекли ее дважды — от Атлантического к Тихому океану и снова к берегам Атлантики: штат Огайо, штат Юта, Калифорния, Аризона, Вашингтон. Много было встреч, много впечатлений. Не хватало времени для записей в блокноты, не хватало времени для сна. Мы даже сочинили такой лозунг: «Сведем сон до минимума!» Но потом и он показался нам недостаточным, и мы провозгласили другой, более решительный: «Искореним