У них действует закон — сильнейший уничтожает других, — говорил служитель.

На витринах лежали ископаемые — уголь и медь, золото и серебро. Горнорудная промышленность, особенно добыча меди, занимала до последнего времени большое место в хозяйстве штата. Один из управляющих рудниками в Неваде, Уиллингтон, выступая недавно в Сакраменто на конференции губернатора запада США, сослался на Аризону как на пример критического положения в промышленности. «В Аризоне, — сказал он, — семьдесят пять процентов шахт, добывающих медь, закрылись. В Аризоне имелось около четырнадцати компаний по добыче свинца и цинка, действовавших два года назад. Теперь осталась только одна компания».

Оказывается, скорпионы живут не только в музеях…

Мы вошли в полутемный, пустой зал. Около стены сидела индианка. Из разноцветных ниток она ткала маленький коврик. Мы попробовали с ней заговорить. Индианка испуганно посмотрела на нас и отвернулась. Рядом с залом, на улице, возле вигвама, сделанного из пышной аризонской сосны, спиной к публике сидела другая индианка и тоже ткала ковер. Не думая ее обидеть, мы направили на нее фотоаппараты. И вдруг женщина заплакала.

— Они не любят фотографироваться, — сказал служащий.

Смущенные, мы спрятали фотоаппараты. Вот оно что! Надо же было превратить людей в экспонаты сельскохозяйственной выставки, довести их до такого состояния, чтобы от блеска фотообъектива они заливались слезами!

Мы оглянулись. Сидя на земле, индеец рисовал на песке какие-то фигуры.

— Для чего он это делает?

— Чтобы как-то занять время. К вечеру, перед заходом солнца, он все это стирает… Они пьяницы, эти индейцы. Не хотят работать. Подавай им только виски, — бормотал сопровождающий нас служащий выставки.

— Запьешь тут!

Вдруг к нам подошел Чихачев.

— Господа, договорились. Можете фотографировать. Пожалуйста…

— Нет, нет! Мы не будем.

— Почему? Поплакала — и все. Фотографируйте, господа. Это же экзотика.

С тяжелым чувством мы ушли от этой экзотики.

Где же все-таки тот скорпион, поедающий все, что может быть святого в отношении человека к человеку?

Мы обратились к Клукхону:

— Неужели на этом наше знакомство с индейцами и закончится?

— Что вы! Завтра посмотрите школу для индейцев.

— А разве они учатся не в общих школах?

— Нет.

— Почему?

— Приедете в школу — все узнаете.

Трудно было все-таки Фрэнку Клукхону с нами!

Двухэтажное здание на окраине Феникса, окруженное пальмами, — это и была индейская школа. Рядом со школой расположено общежитие. Мы разделились на три группы. Вместе с Виктором Полторацким мы вошли в седьмой класс. Десятка три мальчиков и девочек сидело за партами. Учительница вела урок. На первой парте сидела девочка тринадцати лет, Корнелия Вапта. У нее были накрашены губы. Мы спросили преподавательницу, что они сейчас делают.

— Готовимся к ярмарке.

— К какой ярмарке?

— Ну, к выставке сельскохозяйственной.

— А что именно готовите?

— Представление.

— Какое?

— Национальное, индейское.

Нам стало ясно — опять экзотика. Мы спросили Корнелию Вапту из племени Пима, что она больше всего любит. Девочка, густо покраснев, молчала.

На одной из парт сидел шустрый черноглазый мальчик. Мы спросили его:

— Слышал ли что-либо о Советском Союзе?

— Слышал.

— А что именно?

Мальчик сразу стал серьезным, и глаза у него погасли. Он молчал. Мы обратились к учительнице:

— Изучают ли дети историю?

— Сейчас изучаем Южную Америку, потом Аляску, потом СССР.

За нами наблюдало несколько десятков глаз. Мы пожелали индейским школьникам успехов и отправились в другой класс.

В девятом классе шел урок английского языка. Преподавательница Мей Фланиган держала в руках журнал, изданный на плохой, желтой бумаге. На открытой странице мы увидели фотографию Красной площади. Несколько женщин с метлами в руках убирали снег.

— Что это за журнал?

— «Младший школьник», — ответила преподавательница.

— Вы по этому журналу изучаете с детьми английский язык?

— Да.

— А почему английский язык изучаете по статье о Советском Союзе?

Мей Фланиган покраснела:

— Так пришлось…

— Но ведь сейчас Красная площадь совсем не такая, какой она изображена на снимке.

— Я этого не знаю…

— Можно у вас попросить журнал? У вас, вероятно, еще есть?

— Да, конечно… Пожалуйста. — Мей Фланиган протянула журнал. — Может быть, у вас есть вопросы? — спросила она, стараясь перевести неприятный для нее разговор на другую тему.

— Есть, — сказал Виктор Полторацкий. — Знают ли школьники «Песнь о Гайавате»?

Мей Фланиган покраснела снова.

— Нет… Еще не знают… это еще у них впереди.

— Но ведь это же девятый класс! Они скоро оканчивают школу.

— Это зависит от программы… Они, конечно, будут знать… Может быть, вы хотите услышать слова на языках их племени? — И, не дожидаясь нашего ответа, она обратилась к девочке: — Скажи на своем языке слово «здравствуйте».

Девочка неохотно поднялась и произнесла это слово на языке своего племени. Мей Фланиган обратилась к другой. Та отказалась.

— Не надо, — сказал Полторацкий. — Это же все-таки урок английского языка.

Мы направились в общежитие. В большой комнате возле белого холодильника сидели несколько индианок и пожилая женщина.

— Что они делают? — спросили мы Глена Лундина, заместителя директора школы, встретившего нас в общежитии.

— Урок домоводства.

Мы заглянули в комнату для девочек. Кровати стояли в два этажа.

Глен Лундин рассказал о том, как живут ученики. Обучающиеся делятся на две группы. Часть из них, меньшая, учится двенадцать лет, остальные — пять. Пятилетнее обучение, как сказал он, «для элементарных профессий». Из пятигодичников готовят пекарей, плотников, каменщиков и т. д. На содержание каждого ученика отпускается восемьсот долларов в год. Этой суммы не хватает. Школьники прирабатывают еще по субботам и воскресным дням в частных домах. Девочки выполняют работу служанок, мальчики — всякую черную работу по двору…

— Обучение осложняется тем, — говорил Глен Лундин, — что тысячи детей индейцев никогда не обучались в школе…

— Отличается ли эта школа от обычной американской школы?

— О, конечно! — сказал Лундин. — Но это объясняется только разной степенью культуры.

Мы не углублялись в эти сложные вопросы. На очереди еще было посещение Бюро по индейским делам. Учреждение это помещалось в небольшом одноэтажном здании. В одной из комнат сидело около десятка людей в потрепанных, старых костюмах. Среди них выделялся человек в модном сером пиджаке с галстуком цвета бычьей крови.

Сидевший за столом американец спросил:

— Господа советские журналисты имеют желание задать вопросы собравшимся здесь индейцам?

— Пусть кто-нибудь расскажет о своей жизни.

— Кого бы вы хотели спросить об этом?

— Кто пожелает ответить.

Работник бюро обратился к индейцу, одетому в модный серый пиджак:

— Расскажите, Холмер…

Индеец поднялся:

— Недавно я избран председателем совета моего племени Махове. Живем мы в резервации возле реки Колорадо. Племя насчитывает тысячу четыреста шестьдесят человек. Родился я в тысяча девятьсот девятом году в Калифорнии. Я был диким. Волосы росли у меня до пояса. Охотился на зверей, ловил рыбу. Мой отец решил, что