с нами беседу, а в это время уже печаталась его статья в журнале «Лук» со смехотворными обвинениями нашего государства в «советском колониализме». В советской печати уже дана была оценка литературным упражнениям судьи Дугласа. Мы можем только присоединиться к этим оценкам. Со своей стороны, мы порекомендовали бы судье Дугласу съездить в индейские резервации, куда не пустили нас в Соединенных Штатах. Пусть мистер Дуглас съездит на сельскохозяйственную выставку в Фениксе и посмотрит на слезы индианки. А если судью Дугласа из-за его страсти к разоблачениям не пустят в индейские резервации, — представим на мгновение себе это! — пусть он отрастит себе усы, а для пущей убедительности и бороду и под этой маскарадной внешностью пробьется все же туда.

Ведь в Аризоне любят маскарады!

Еще в Соединенных Штатах ко мне в руки попало одно письмо. Ричард Фрей, ассистент профессора по изучению Ирана в Гарвардском университете, выразил желание через журнал «Огонек» довести содержание своего письма до сведения читателей. Выполняем его просьбу. Письмо написано 14 сентября в Бухаре. Вот некоторые выдержки из него:

«Далеко от широких улиц и проспектов Москвы, здесь, в провинциальном городе, где живут русские, узбеки, таджики и другие народы, я нашел откровенный и теплый дух дружеского сотрудничества между многими и такими разными людьми.

Здесь нет отделения «Интуриста». Я был полностью предоставлен самому себе, мне не делалось никаких привилегий как иностранному делегату и специальному визитеру… Я мог совершенно свободно ходить туда, куда я хотел, и видеть то, что мне нравилось. Если бы я имел время, я бы посетил места археологических раскопок в Центральной Азии, куда меня приглашал один из ваших выдающихся археологов.

Я надеюсь, что смогу посетить вашу дружескую, чрезвычайно интересную страну еще раз».

Ричард Фрей писал, что к нему, иностранцу, в Узбекистане относились так же, как и ко всем остальным. Иначе и быть не могло. Мы убеждены, что и к мистеру Дугласу во время его пребывания в Узбекистане относились так же, как и к остальным. Сейчас к нему мы относимся иначе.

В ГОСТЯХ У АВТОРА «ОВОДА»

Утро накануне нашего отлета из Америки выдалось ветреное и холодное. Тусклое солнце висело над многоэтажными каменными громадами Нью-Йорка. Осенний ветер бросал с тротуаров на мостовую обрывки газет, пестрые обертки, пустые кульки. Мчались грузовые автомобили, мелькая рекламными цветными буквами. Из подвалов домов коммунальные рабочие в синих потертых комбинезонах, с шерстяными шарфами на шеях доставали высокие железные ящики с мусором. Подняв воротники плащей, спешили на работу служащие. Спешили и мы. Каждый из нас, советских журналистов, волновался: предстояла встреча с писательницей Войнич, автором романа «Овод». Как-то в сознании нашем осталась, видимо уже на всю жизнь, эта книга; как произведение, постоянно живущее, оно казалось и очень новым, и уже существующим очень давно, так давно, что неизвестно, сколько десятилетий прожило оно. А может, жизнь книги измерялась уже столетиями? И вот предстояла неожиданная встреча с автором: оказывалось, что роман еще молодой, хотя автору его недавно исполнился девяносто один год…

На углу одной из улиц Манхеттена мы зашли в цветочный магазин.

Продавец с удивлением смотрел на ранних покупателей, горячо спорящих на незнакомом ему языке. Выбор был сделан. Нежно-розовые георгины оказались в руках у Бориса Полевого. Мы снова зашагали по гулким улицам Манхеттена. Вот наконец и 24-я улица. Входим в подъезд многоэтажного дома, лифт молниеносно поднимает нас на семнадцатый этаж. Звонок. Открывается дверь. На пороге стоит женщина небольшого роста, в очках.

— Прошу, прошу… Мы вас ждем, — говорит она по-английски.

В передней снимаем плащи, входим в комнату. Простая мебель, диван и несколько потертых мягких кресел. Одно из них стоит около окна. Утреннее солнце косыми лучами освещает его.

— Госпожа Войнич сейчас выйдет… Вы очень ранние гости, — говорит встретившая нас компаньонка писательницы госпожа Энн Нил.

Мы улыбаемся — да, действительно ранние.

Взгляд останавливается на портрете, висящем около окна в темной деревянной раме. Мужчина в черной одежде, с острыми волевыми чертами лица стоит, опершись левой рукой о каменную ограду. За спиной его контуры далеких деревьев, легкие облака на небе… Но чувствуется, что и эти деревья, и туманный абрис леса, и облака не имели значения для художника, он не старался выписать их в деталях; главное было в человеке, в его мужественных и в то же время скорбных глазах.

Послышались легкие шаги. В комнату вошла Лилиан Войнич. Опершись на палочку, чуть прижмурившись, она осмотрела нас быстрыми глазами.

— Извините за столь раннее нашествие, — сказал Полевой, передавая цветы. — Это от советских писателей и журналистов.

Мы все сердечно пожали руку автору замечательной книги.

Войнич села на диван, на свое любимое место. Над диваном висел чей-то карандашный рисунок — портрет писательницы, видимо выполненный недавно. Компаньонка Войнич принесла старую фотографию — снимок писательницы, сделанный в 1887 году, в пору, когда она жила в России. Фотография пожелтела, но сохранила облик молодой Войнич. В покрое одежды что-то хорошо знакомое — в такой строгой и скромной одежде ходили героические женщины России, посвятившие свою жизнь борьбе за народное дело.

И еще одна фотография оказалась в наших руках — портрет Степняка-Кравчинского с надписью: «Лилиан Буль (девичья фамилия Войнич) на память 19 февраля 1890 г.». И оригинал его письма, относящийся к этому же времени, с такими словами: «Ах, Лили, если бы вы знали, как хороши ваши описания природы!» И еще: «Вы непременно должны попробовать свои силы на писательстве». В письме Степняка-Кравчинского много ободряющих слов; чувствуется, что он действительно видел в ту далекую пору в Лилиан Буль будущую писательницу и советами пытался помочь ей выйти на этот нелегкий, но благородный путь.

— Мы с сестрой в Лондоне называли Степняка-Кравчинского опекуном, — говорит, улыбаясь своим воспоминаниям, Войнич. — Мы были значительно моложе его, может быть, поэтому. Он очень нам помогал советами в жизни… А когда мы не виделись, он много писал мне.

Писательница замолкает и снова оглядывает нас, словно желая увидеть, похожи ли мы на одного из своих мужественных предшественников.

— Я знала Кропоткина и встречалась с ним. А когда жила в России, хорошо знала семью народовольца Караулова. Когда он был арестован, я на некоторое время получила разрешение носить ему пищу в тюрьму на Шпалерной. Арестантская пища была очень зла. Пищу для передачи готовили в семье одного генерала; в этой семье были люди, симпатизировавшие Караулову. — Войнич закрывает глаза. — Не помню, кто именно, но были…

Она берет у Полевого блокнот и, вспоминая, набрасывает расположение тюремных камер.

— В заключении находились не только политические, но и