Но вот снова под крыльями самолета замелькали ночные огни Нью-Йорка — зрелище очень красивое: гирлянды зеленых, красных, золотистых огней, скрывающих во тьме глыбы небоскребов.

Самолет пошел на посадку. Короткая пробежка. Мы выходим из самолета. Толпятся фоторепортеры, но они не одни — еще больше полицейских. Мы спрашиваем:

— Не слишком ли почетная встреча? Пятьдесят полицейских на семь советских журналистов?

Эдмунд Глен, представитель госдепартамента, сопровождавший нас из Вашингтона в Нью-Йорк, человек, любящий точность, не согласен с нами:

— Извините, господа, не пятьдесят, а тридцать девять и три детектива.

Удивленные выдающимися математическими способностями мистера Глена, молниеносно подсчитавшего количество встречавших нас полицейских, мы сели в машины и отправились в отель «Уолдорф-Астория». По странной «случайности» нас поселяют в тех же самых семи номерах, в которых мы жили до отъезда из Нью-Йорка.

Теперь наше желание увидеть Поля Робсона должно было осуществиться. Мы даже собирались нагрянуть к нему домой. Но случилось все иначе.

На другой день после прилета в Нью-Йорк мы должны были посмотреть нашумевший здесь музыкальный фильм «Оклахома». Мистер Глен еще в Вашингтоне предупредил:

— Я уже заказал билеты.

Мы поблагодарили тогда мистера Глена за любезность. Вечером, когда мы спускались в лифте, Глен сказал:

— Очень неприятно, господа: кто-то сообщил в газеты о том, что вы сегодня в восемь часов двадцать минут будете смотреть «Оклахому».

Мы не придали значения замечанию мистера Глена: мало ли о чем здесь пишут газеты! Но он продолжал:

— Видите ли… Я не уверен… Но может быть…

Мы уже выходили из лифта.

— Что может быть, мистер Глен?

— Нет, ничего особенного… Но очень жаль, что это напечатано в газетах…

— Мистер Глен, никто из нас никаких интервью по этому поводу репортерам не давал.

Разговор продолжался уже на улице. Поднимая воротник и ежась под холодным ветром, Глен бормотал:

— Очень жаль все-таки…

— Да что, собственно, жаль? В чем дело?

— Нет, ничего особенного, господа… Просто я имею некоторые сведения… Там может быть демонстрация… Но вы не беспокойтесь, вас будут охранять полицейские…

— В кинотеатре полицейские?

— Да вы не беспокойтесь…

Мы стояли на тротуаре против гостиницы.

— Вы нас официально ставите в известность? — спросил, накаляясь, Борис Изаков.

— Нет… Но я имею сведения, — продолжал Глен, зябко поводя плечами.

Видимо, кому-то очень хотелось перед нашим отъездом на родину устроить что-либо похожее на скандал и тем самым испортить впечатление о нашей поездке у многих хороших людей, с которыми мы встречались во время путешествия по Америке. Нет, такого удовольствия этим невидимым, но все время ощущаемым господам мы не могли доставить.

— Мы не пойдем на «Оклахому», мистер Глен.

— Как хотите, господа… Как хотите…

Мы расстались. Глен пошел вдоль улицы, втянув голову в плечи. Мы молча смотрели ему вслед. Затем повернули и направились в номер к Борису Полевому. Он в этот вечер приводил в порядок свои дорожные записи.

…И вот наконец вечер на квартире одного из американских журналистов. Нас встретили как старых друзей.

— Майкл Голд, — представился седой худощавый человек, по внешнему виду которого можно было сразу определить, что ему не сладко живется. Еще бы! Этот любящий свою страну, широко известный в мире писатель, вместо того чтобы целиком отдаться литературному труду, вынужден работать на заводском конвейере.

Его тихая седая жена крепко пожимала нам руки:

— Рады, рады вас видеть…

Открылась дверь, и вошел коротко подстриженный голубоглазый человек.

— Альберт Кан, — сказал он. И опять внешний облик этого человека как-то совпал с нашим представлением о нем, с представлением о его острой публицистике, прямой и беспощадной в своей правоте.

Нас познакомили с Джозефом Норсом, бывшим докером, сейчас занимающимся журналистикой. Эдвин Смит написал на своей визитной карточке такие слова: «Смит хочет советский песи (пьесы) в переводе». Он подробно объяснил свое желание:

— Пришлите, пожалуйста, пьесы советских драматургов в переводе на английский язык. Я хочу познакомить американцев с вашей драматургией.

И вдруг в комнате возле низенького круглого стола все стихло.

— Эсланда Робсон, — сказала хозяйка дома.

— А где… он? — спросили мы тревожно Эсланду.

— Здесь, здесь… Он первый раз вышел из дому после болезни.

И вот в комнату вошел Поль Робсон с сыном Полем. Видно, что болезнь была нелегкой. Робсон похудел. Но он шел к нам мягкой, пружинистой походкой большого, сильного человека. Наконец-то мы его увидели!.. И потекла беседа возле круглого столика.

— Как чувствуете себя, Робсон?

— Уже хорошо, уже хорошо, — отвечал Робсон чуть гудящим, низким и таким знакомым голосом.

— Тяжелая была болезнь?

— Она прошла, значит, уже не тяжелая… Я старался работать во время болезни.

— Работать?

— Эта работа была для меня удовольствием… Когда я приеду к вам, мне хочется сыграть Отелло. Я учил эту роль. Вы помните?

В комнате на русском языке зазвучали проникновенные слова монолога Отелло:

Почтенные знатнейшие синьоры

И добрые начальники мои!

Увидев, как внимательно слушают его, Робсон остановился:

— Остальное я дочитаю в Москве…

У ног Робсона, на ковре, пристроился его сын, помогавший отцу разговаривать с нами. Младший Робсон, инженер-электрик, хорошо знает русский язык. Во время одной из пауз, когда кто-то отвлек Поля Робсона разговором, мы подошли к нему со спины, положили руки на его широкие, крепкие плечи и тихо, на басовых нотах, запели:

Ах ты, ноченька…

Робсон удивленно поднял голову, внимательно посмотрел на нас и тихо включился в песню:

…ночка темная…

Мы замолчали. Теперь пел уже один Робсон. Эсланда чуть тревожно смотрела на мужа. А в комнате раздавались слова русской песни. И вспоминалась Москва, зал Чайковского, Поль Робсон вместе с Иваном Козловским на сцене. Сотни восторженных глаз москвичей. И шквал, именно шквал, иначе не скажешь, проносится по залу после того, как затихла песня. А Робсон, обнявшись с Козловским, стоит на сцене…

— Пою первый раз после болезни, — вздохнув, чуть слышно промолвил Робсон.

— Трудно петь, — сказал Полевой. — Пусть наши споют сочиненные нами здесь, во время путешествия, песенки.

— О, очень хорошо! — Робсон приготовился слушать.

Мы поняли, что отказываться не имеем права, и хотя нам было страшновато петь перед самим Робсоном, мы спели наши песенки, повествующие о нас самих, и о тех, с кем мы встречались, и о том, что повидали в Америке.

Одна из песен заканчивалась такими словами:

Новый день не просто занимается,

Но таков уже двадцатый век —

Безусловно, где-то повстречается

С человеком человек.

Или мелодия этой простой песенки докатилась через Атлантический