Все так же, ни слова ни говоря, словно забыв обо мне, Филипп начал стаскивать ружье со спины.

Глава девятая

Снег вился перед глазами и не давал рассмотреть, что же там, впереди, что нам угрожает. Даже если бы я смогла выглянуть из-за плеча Филиппа, я не увидела бы ничего, а Филипп медленно поднял ружье и нацелил его отнюдь не на зверя. Дуло смотрело слишком высоко.

Я начала читать молитву. Как говорила моя мачеха: нет выхода – молись, но ее наставления я вспомнила только сейчас. И против воли мои губы растянула улыбка, предвестница истерики. Пока я была одна, я боролась. Сейчас я решила, что все зависит не от меня.

Грохнул выстрел. Меня обсыпало снегом, кажется, сорвалась шишка и больно ударила меня по спине, и я не успела опомниться, как Филипп указал рукой с зажатым в ней ружьем в сторону:

– Давайте-ка выбираться на дорогу, миледи, там тяжко идти, зато поспокойнее.

Я оценила сугробы, через которые нам предстояло пробраться, и недовольно нахмурилась, но Филипп не дал мне времени для размышлений. Для слуги подтолкнуть госпожу было почти что кощунством, оскорблением чести дамы – бесспорно, но он это сделал, и я беспомощно заморгала. Воспитание, полученное мною, было сильнее, чем все доводы разума и опасность, и пока я пыталась не утонуть в снегу, меня беспокоила мысль – стоит ли рассказать потом об этом.

Филипп сжалился. Он повесил ружье на спину, обошел меня прямо по сугробам и побрел впереди. Я оглянулась, конечно, надеясь рассмотреть нечто, преградившее нам путь, но за снегом не увидела даже темной тени.

Идти по тракту оказалось намного сложнее, чем по лесу, и я дважды упала, не удержавшись на льду.

– Ваша милость, сапожки ваши никуда не годятся, – издалека начал Филипп, стараясь смотреть в сторону усадьбы, а не на меня. – Позвольте, я понесу вас. Говорил же, миледи, так и будет, а вы мне не верили.

Я отказалась, но когда в третий раз упала и ударилась так, что на глаза навернулись слезы, махнула рукой. Ушибленное колено болело, и я боялась, что еще раз упаду и расшибусь намного сильнее.

Филипп был крестьянином, а не лордом. Манеры и такт были ему незнакомы. Он перекинул меня через плечо, как на крестьянских свадьбах таскали невест – до храма Ясных, а потом и обратно, причем, несмотря на все увещевания священников, искоренить это язычество не удавалось уже несколько веков. Но невестам и молодым женам доставались какие-нибудь минуты, а я висела так уже четверть часа, и голова у меня начала раскалываться.

Я говорила себе, что скоро я буду дома и все мучения и испытания кончатся. Филипп с деликатностью, на которую сложно было рассчитывать, прижимал к себе мои ноги, закутанные в полы дохи, и хотя бы ветер меня не донимал. Снег то стихал, то начинал идти пуще прежнего, и с моих волос слетали капли.

Когда я уже решила, что сознание начало меня покидать от прилива крови, Филипп опустил меня наземь.

– Усадьба, миледи, лучше вам здесь самой пройти, а то вдруг увидят.

Я представила себе лицо мужа, когда ему сообщат, что я вернулась. Он расценит это как непослушание и, может быть, не поверит Филиппу, потому что кто знает, кому больше послушен слуга, хозяину или хозяйке. Но к воротам я поспешила со всех ног, опередила Филиппа, который устал не меньше меня, и заколотила в них что есть силы:

– Откройте! Откройте мне! Немедленно! Кто там!

Мой муж, повар Алоиз, который, казалось, вообще не выходил никуда из кухни, Джаспер и тот мальчишка, чье имя я так и не узнала, Маркус, которого я сама бы где-нибудь заперла, и все. Кто ожидал, что я буду биться в ворота усадьбы?

Но мне открыли. Я узнала этого человека – я видела его из окна: он ухаживал за лошадьми, но, насколько я знала, не оставался на ночь в усадьбе. Из-за загадочных пятен крови, возможно, мой муж приказал собрать как можно больше людей.

– Ваша милость? – изумился конюх. – Филипп? Ясные, что случилось? – И, не дожидаясь какого-нибудь ответа и даже не подумав запереть за нами ворота, он кинулся в дом, громко вопя: – Ее милость! Ее милость вернулась! На ее милость напали!

Пока я дошла до крыльца, на него высыпали все: Алоиз, поварята, Маркус, дородная крестьянка-скотница, пара плечистых бородатых мужиков. Кто-то, возможно, и оставался в доме, и скорее всего, это был лорд Вейтворт.

С трудом справляясь с подкатившим к горлу комом из крика и слез, я протянула руку к скотнице.

– Как тебя зовут?

– Юфимия, миледи.

– Ванну. Горячий грог. Сожгите к Тьме поганой этот дом, но я хочу согреться. Сейчас же.

Я пронеслась мимо слуг, я бежала по коридору, и слезы рвались наружу вместе со стонами. Мне казалось, что пережитый кошмар не закончился, что я в лесу, в снегу, замерзаю, теряю сознание и связь с этой реальностью, и все мне чудится, а не происходит на самом деле. Тело горело, особенно там, где я наставила себе ссадин, а ноги не чувствовали, как идут.

Я ревела как никогда в своей жизни. Так не пристало реветь не то что леди – крестьянке, и я не сразу поняла, что чьи-то руки бережно раздевают меня. Было безразлично, чьи – мужа или ворвавшегося в дом оборотня, но когда я обессиленно всхлипнула, рассмотрела, что это Юфимия и какая-то совсем молодая женщина.

– Вот так, ваша милость, Джеральдина сейчас вам запарит ванну из трав, чтобы хворь не взяла. Бедная вы наша, как же вас так угораздило, – приговаривала Юфимия, стягивая с меня изорванное, промокшее платье. И руки у нее, вопреки тому, что я могла ожидать от крестьянки, были заботливые и нежные.

– Джеральдина? – изумилась я. Такое имя для сельской девушки было поистине удивительным.

– Невестка моя, – пояснила Юфимия. – Его милость приказал нам в хлеву ночевать. Мало ли! – Она поморщилась. – Но ваша милость поважнее коров будет.

Непосредственность и доброта этой женщины меня искренне тронули. Я утерла слезы грязной рукой, позволила снять с себя платье.

– Мы, ваша милость, за госпожами ходить не приучены, вы уж простите, если что не так, – смущенно добавила Джеральдина, а я сказала:

– У тебя очень красивое имя.

– Моя матушка – сестра отца Джорджа. Начитанная, – объяснила она. – Вот и назвала меня, как героиню какой-то книги. А еще она в храме поет. Вы ее,