трупик и кричит: «Киса, киса!..» А после кошка снится ему с человечьим лицом, будто и вправду лишил он жизни человека...

А Корейша все говорил, говорил:

— На камне слова, на камне!.. Посмеюся горьким словом моим... Ежели вошел во врата, за врата не выйти уже... Недолго уже... Он придет, все возьмет... А лестница... перекладин в ней нет!.. Спрячь, в огне спрячь!.. Горит! Вижу: горит!.. Посмеюся, посмеюся тогда... Горьким словом моим посмеюся... Киса, киса!.. — Он поднялся с кровати и направился к решетке, но больничный мужик придержал его за плечо. — Ты кису утопил, — сказал Корейша с укором.

И это было последнее, что запомнил Гоголь. Он увидел вдруг, что опять сидит дома, и, хотя ясно помнил, как выглядит Корейша, не мог сказать наверняка, на самом деле ездил к юродивому или это ему привиделось. Тогда он позвал мальчика и спросил, вычистил ли тот шинель от снега — надеясь окольным путем получить подтверждение поездке.

— Так снег, барин, третий день уж не идет, — ответил мальчик бойко.

— Хорошо, ступай, — сказал Гоголь. — Да скажи там, что к обеду не выйду — пусть не зовут, не беспокоятся зря. И газету принеси — «Инвалид».

Когда газета была доставлена, он жадно просмотрел список въехавших в Москву, но майора Штанова не нашел. Вздохнул облегченно, но в следующее мгновение сообразил, что сведения в газете вчерашние и Штанов, может быть, как раз сейчас проезжает городскую заставу. Выходит, прав Корейша: «Он придет, все возьмет». А зеленоглазый Штанову, конечно, поможет...

Гоголь прилег на диван и так, не вставая, пролежал до вечера. Впрочем, он удивился, узнав, что уже вечер, когда граф Александр Петрович прислал звать его к чаю. Гоголь велел передать, что по слабости своей к чаю не выйдет, но к всенощной будет обязательно. Слабость и в самом деле охватила его. Когда пришло время идти наверх, в графские покои, где производилось церковное служение, он с трудом преодолел лестницу, подолгу останавливаясь едва ли не на каждой ступеньке. Однако когда во время службы граф, увидев, что ноги не держат его, предложил стул, он отказался. Отстоял службу до конца и молился истово; просил лишь одного — убрать зеленоглазого, но Бог не услышал. Зеленоглазый по-прежнему маячил за спиной, и хуже того — глумливо копировал его движения, особенно когда он смахивал набегающие в молитвенном восторге слезы. И он понял: зеленоглазый — это наказание за грехи, и, выходит, грехи его столь велики, что не искупить их только молитвой. И еще одно понял: зеленоглазый — это утопленная им киса, то ли ожившая благодаря темным силам, то ли и не умиравшая никогда.

Получалось, что главная ценность его, главная боль его и главный страх — второй том «Мертвых душ» находился под угрозой. Штанов придет, и зеленоглазый вынесет ему портфель с тетрадями. Вот как надлежало объяснить пророчество. «Спрячь, в огне спрячь», — вспомнил Гоголь совет Корейши...

После всенощной вернувшись к себе, он встал под образа и еще некоторое время шептал молитвы, но уже ничего не просил. В четвертом часу утра он крикнул своего мальчика. Тот пришел, зевая и поеживаясь.

— Пойди посмотри, тепло ли в дальней комнате. — сказал Гоголь. — Там ведь не топили давно.

— Свежо, — ответил мальчик, не тронувшись с места.

— Тогда дай мне плащ, пойдем со мной, мне нужно там распорядиться.

Гоголь накинул плащ и пошел со свечой впереди, крестясь на пороге каждой комнаты.

— Открой заслонку у печи, — приказал он, когда дошли до цели, — да потише, а то перебудишь всех. Теперь вынь из шкафа портфель и принеси сюда.

Портфель был доставлен. Гоголь вынул перевязанные тесемкой тетради, положил их в печь и поднес свечу. Бумага занялась.

— Барин! Да что же это вы делаете?! — Мальчик наконец сообразил, что происходит. — Перестаньте, не надо!

— Не твое дело, иди отсюда, — ответил Гоголь. — Хотя нет. Молись! Молись за упокой души раба Божьего Николая! — Перекрестился и начал читать Тропарь: — Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...

Мальчик заплакал. Огонь, однако, спалив утлы у тетрадей, стал затухать. Гоголь кряхтя вынул связку из печи, развязал тесемку и разложил тетради так, чтобы огню было легко охватить их; потом опять поднес свечу и подождал, пока все сгорит. Перемешал пепел, перекрестил печь и поплелся назад, лег на диван лицом к стене и заплакал. Зеленоглазый сидел у него в ногах и щурился в темноту.

Утром Гоголь не встал с постели. Пришедшему к нему графу Александру Петровичу он сказал со слезой в голосе:

— Как лукавый силен — вот к чему он меня подвинул. Хотел было я сжечь некоторые вещи, давно к тому приготовленные, а сжег все. Это был венец моей жизни. Теперь все пропяло.

— Вы и прежде сжигали все, а потом у вас выходило еще лучше. Значит, и сейчас не перед смертью, — ответил Толстой, не зная, как поддержать его. — Ведь вы, конечно, помните все то, что уничтожили?

— Да, помню. — Гоголь криво улыбнулся. — У меня все в голове. Бумаги мои им не достались, и голова не достанется тоже.

— Коли в голове есть, то, следовательно, и восстановите все, — сказал Толстой успокаивающе.

Гоголь кивнул, как будто соглашаясь, и прикрыл глаза.

С постели он больше не вставал, отказался от еды и через десять дней умер.

В 8 часов утра 21 февраля, за минуту до того, как прервалось его дыхание, в дверь особняка Толстого постучали. Швейцар открыл дверь и обнаружил по другую ее сторону офицера.

— Я к писателю Гоголю. Узнай, братец, не может ли Николай Васильевич принять меня. — сказал офицер.

— Николай Васильевич болен и никого не принимает.

— Доложи, майор Штанов. Он знает, он непременно захочет переговорить со мной... — В этот миг из дверей мимо швейцара вылетело небольшое облачко — будто кто пыхнул сигаркой; оно взвилось над головой Штанова, и швейцару показалось, что глаза майора зеленовато блеснули. — Не беспокойся, любезный... — сказал майор. — Я узнал все, что хотел.

И в ту же секунду перед швейцаром оказалась пустая улица. А в доме граф Александр Петрович приказал занавешивать зеркала...

Из списка выехавших в

«Известиях о приехавших в Столицу и выехавших из оной» 

от