в прошлый раз, более основательный, более взрослый. Это потому что сейчас он влюблен… Они оба садятся сзади, я впереди одна, как таксист.

В зеркале заднего вида мне видна его рука, лежащая на колене девушки, я замечаю, как они смотрят друг на друга и заговорщически улыбаются. У меня слегка сжимается сердце. Не то чтобы я не радовалась, глядя на влюбленных. Нет, тут другое… Может быть, мое одиночество напоминает о себе.

— У вас сейчас каникулы? — спрашиваю я, чтобы завязать разговор.

— Нет, мадам Люзен! Зимние каникулы недавно закончились.

— Вот как?

— Да. Февральские. Мы уже две недели учимся.

Я окончательно отстала от жизни…

— Вы катались на лыжах?

— Нет. Лыжи — это для буржуев.

— А… Так вы оставались в Лионе?

— Да. Работали над спектаклем к Празднику музыки. Знаете, что мы готовим?

— Нет…

— Перепеваем хиты Cranberries. Знаете их?

— Да, немножко знаю. Это группа из наших времен…

— Вот как?

Мика, похоже, разочарован этим. Я едва удерживаюсь от смеха. Лола продолжает молчать. Наверное, все еще немножко меня стесняется.

— Так, значит, ты поешь по-английски?

Она слегка вздрагивает, щеки розовеют.

— Я?

— Да.

— Ну… да… То есть пытаюсь.

— Она скромничает, — решительно вмешивается Мика. — Мадам Смит говорит, что Лола сверходаренная в английском.

— Мадам Смит?

— Училка по английскому.

Лола что-то шепчет, я более или менее разбираю:

— Она не сказала одаренная, она сказала способная.

Они начинают спорить.

— Способная — это ни о чем.

— Нет, это значит, что я бегло говорю. Но не значит, что у меня отличный английский.

— Это одно и то же.

— Не совсем.

— А еще ты зануда. Вечно себя принижаешь.

— Я себя не принижаю.

— Принижаешь. А я говорю, что ты талантище. И точка.

Мика переводит взгляд на дорогу, а Лола с порозовевшими щеками качает головой, притворяясь рассерженной. Я, пряча улыбку, немного прибавляю громкость радио.

— А кто у вас гостит? — через несколько километров спрашивает Мика.

— Хорошо, что спросил… Я бы так и забыла вам сказать.

Включаю поворотник и съезжаю на проселочную дорогу.

— Отец Бенжамена.

— Да ну?

Мика удивленно распахивает глаза.

— Что он у вас делает?

— Отдыхает. Он немного устал.

— М-м.

— И еще помогает мне кое с какими мелкими работами.

И снова тишина. Мика молча качает головой. Лола не произносит ни слова.

— Я подумала, что он рад будет с вами познакомиться, послушать ваши рассказы про ДМК.

— Ну, этого вы наслушаетесь!

Смотрю на Лолу в зеркале заднего вида, она робко кивает.

— А что?

— Новый воспитатель с каждым днем все отстойнее! Мы написали петицию, чтобы его уволили! Уже собрали сорок две подписи.

— Да что ты! И что же он сделал?

— Вы даже себе представить не можете, что он предложил хору!

Лола кивает, на лице написано негодование.

— Он хотел распустить хор?

— Нет! Хуже!

— Хуже? Не представляю…

— Он хотел заставить их петь церковное!

Я повторяю, все с большим трудом сдерживая веселье:

— Церковное?

И тут впервые в разговор вмешивается Лола. По голосу слышно, как она потрясена:

— Он хочет, чтобы они спели «Аллилуйя».

Мика приставляет палец к виску, изображая пистолет. Я не могу удержаться от смеха, а Лола повторяет, будто не в силах поверить:

— «Аллилуйя, слава Тебе».

Теперь в моих ушах звучит и смех Бенжамена. Его смех, который я так люблю, идущий откуда-то из самой глубины. Ты это слышишь, Пупсик? Разве не кощунство? И я смеюсь вместе с ним, а эти двое на заднем сиденье напускают на себя угрюмый вид.

Мы, все трое, вылезаем из машины. Ришар идет нам навстречу. Он явно не ожидал увидеть меня в