— Камень душ.

Характеристики целостности: 78 %.

Ёмкость: 2459 ед.

— Нихуа‑хуа! Это же готовое ядро!

Как оказалось, не совсем: отдавать накопленную энергию кристалл не желал ни в какую. Почесав переносицу, вспомнил, что у меня в одном из блокнотов был записан блок символов, что в артефактах игроков отвечал за передачу энергии. Гравировать цепочку символов прямо на поверхность кристалла я не рискнул — всё‑таки это серьезно понизило бы его прочность; вместо этого я нанёс знаки на крошечную стальную пластинку, которую просто приклеил на одну из граней кристалла, — и всё неожиданно заработало. Я даже смог вытянуть из камня душ немного маны, и она ничем не отличалась от моей собственной.

Хотя у меня и были сомнения, что если бы то же самое попробовал сделать классический маг, то, скорее всего, быстро бы загнулся от отравления «грязной» маной — всё‑таки добыт кристалл был из инопланетного монстра. У меня же все эти «нюансы» сглаживала система.

— А ведь это всё меняет, — пробормотал я, вспомнив о своих пустотелых браслетах. Теперь я мог не прописывать на браслетах «ядра», подвергая их риску быстрого разрушения, а вмонтировать туда камни душ, используя их как сменные батарейки. Нужно было только выгравировать внутри блоки передачи энергии, но благодаря разборности браслетов никаких проблем с этим возникнуть не должно.

Остановив производство щитовых артефактов, за полчаса «напечатал» несколько десятков пластинок «мостов». После чего вынул свои самые огромные кристаллы, а среди них были два настоящих гиганта, лично добытых мною в Окаянке.

Несколько минут спустя я имел тридцать накопителей общей ёмкостью в добрый десяток миллионов маны.

— Ну вот и всё, теперь меня не поймать и не остановить, — пробормотал я, возвращая гравировальный станок к прежней работе.

Вечером полковник Рыков отловил меня в офицерском клубе и напомнил, чтобы завтра утром я задержался в части. Перед отправкой на фронт меня должны были повысить до подпоручика — аналога флотского лейтенантского чина.

Что примечательно, я получал именно чин, а не должность: по сути, я буду подпоручиком без должностных обязанностей.

— Не пришей к пизде рукав, — дал я определение своему будущему статусу.

Рыков вежливо посмеялся, ещё раз напомнил, чтобы я не забыл «построить» мундир, который, кстати, был давно уже готов — спасибо заботливому Артамонову, что вместе со званием подпоручика догадался заказать и мундир, естественно, у лучшего портного северной столицы.

Что примечательно, мой мундир прямо сейчас летел из Петербурга в Одессу чартерным рейсом.

До поздней ночи я фехтовал со всеми желающими, а тем, кто не желал, предлагал деньги и продолжал сабельный марафон; в итоге умудрился измотать десяток офицеров, причём смог выиграть пять схваток из десяти у Овечкина, от чего тот нисколько не расстроился.

— Гению сабли и проиграть не зазорно, — подольстился хитрый Овечкин.

Перед сном, уже привычно, «сломал» систему, подавил тяжёлый вздох: теперь время перезагрузки составляло без малого шесть часов, — и спокойно уснул.

Утро выдалось на редкость беспокойным. Началось всё с того, что один из унтер‑офицеров нашей роты избил за пререкание Мешка, который как бы считался моим человеком, — что, конечно же, нельзя было оставить без ответа. Многообещающе улыбнувшись побледневшему унтеру, резким тычком в печень отправил Мешка полежать на холодном полу.

— Ещё раз меня подставишь — я тебя наизнанку выверну.

Солдат‑уголовник принял наказание как должное.

Пришлось подойти к подпрапорщику Полежаеву, замещающему отсутствующих офицеров, и сказать ему, что рядовой Мешков до самой отправки на фронт будет находиться в лазарете. Полежаев в восторг не пришёл, но, так как был простолюдином, возразить не посмел, хотя с точки зрения устава мог.

Конечно, пришлось отсыпать немного денег и доктору, чтобы закрыл глаза на практически здорового человека на своей территории.

Потом меня позвали на примерку и подгонку мундира: оказывается, вместе с ним из Петербурга прилетел и портной, который прямо на мне подшил мундир по фигуре.

Ближе к полудню меня вызвали в штаб и в приватной обстановке вручили погоны с двумя маленькими звёздами. Портной, специально оставшийся для этого момента, ловко пришил их на положенное место, и я официально стал младшим офицером.

Мысленно поморщившись от того, что мне предстояло сделать, направился в казарму. Унтер‑офицер Селёдкин нашёлся в расположении, контролируя уборку помещений. Подавив тяжёлый вздох, резко выкрикнул:

— Селёдкин, ко мне!

Обернувшись, унтер‑офицер увидел меня в парадном офицерском мундире, при аксельбантах и погонах, вытаращил глаза.

— Унтер, ты оглох, что ли⁈

Трогать честного служаку мне не хотелось до дрожи, вот только правила игры не оставляли мне выбора: я просто физически не мог оставить без последствий избиение своего человека. Причём это были не какие‑нибудь уголовные «понятия», а самые что ни на есть дворянские. За обиды людям, принадлежавших роду или клану, всегда следовала месть — иначе враги могли посчитать, что род (клан) ослаб.

Бледный и потеющий унтер подбежал ко мне, на ходу вскидывая руку к виску в воинском приветствии.

— Ваше благоро…

— Ты что, пёс! Не видишь, перед кем стоишь⁈ — прошипел я, ненавидя сам себя. Так как я был княжичем, то кликать меня нужно было светлостью, о чём испуганный Селёдкин забыл.

Мой кулак, размазавшись от скорости в воздухе серой тенью, врезался в грудь Селёдкина, а я отчётливо почувствовал, как трещат и ломаются его рёбра под моей рукой. Никто в избиение унтера не вмешался, даже поручик — заместитель командира роты, заскочивший на шум.

Дождавшись, когда Селёдкина унесут в лазарет, сгорая от стыда за содеянное, пошёл к полковнику Рыкову и попросил его отправить унтера в госпиталь, где ему окажут более квалифицированную помощь. Немного поколебавшись, попросил передать ещё и деньги.

Естественно, Рыков никак не прокомментировал мои странные для аристократа действия, но в глубине его глаз я заметил глубоко запрятанное одобрение с толикой уважения.

Немного настроение подняла Инга, поздравив меня с получением звания по телефону, недолго поболтав с девушкой по дороге в усадьбу, договорились встретится попозже на «нашем месте», то есть на набережной.

«Ну вот теперь у нас, как у настоящей парочки, есть „наше место“».

Удивляясь сам себе, покачал головой и выбрался из машины, пытаясь понять, чувствую я что‑нибудь к Инге или нет; в итоге решил, что о любви говорить не приходится, но она точно мне нравится.

Уже через час в новостных порталах появилась информация о моём повышении и моя фотография в мундире поручика: похоже, кто‑то из офицеров тайком сфотографировал меня и продал фотографию и новость СМИ.