ее на скорой увезли, но я слышал, как местная медик говорила, когда прибежала. Ушибы, растяжение, ну, может легкое сотрясение мозга, хотя по голове ей чем-то прилично садануло. Кровь была. А ты что так беспокоишься?

— Будешь тут беспокоиться, — озабоченно ответил Сосновский. — Уж больно она неудобный человек для начальства. Все время лезет в самую суть дела. Я испугался, что она куда-то глубже залезла и столкнулась с доказательствами вредительства. Могли и подстроить несчастный случай для нее. Но если кран-балка… тогда конечно. Такую аварию не спланируешь к нужному времени и нужному месту.

— Что-то есть важное по Постышевой? — насторожился Коган.

— Есть, да и не только по ней, — махнул рукой Сосновский. — Честно говоря, я даже не представляю, как они могут так работать и что-то вообще выпускать. Какие организационные способности нужно иметь руководству, чтобы в этом ворохе сплошных проблем на производстве выпускать танки, которые сражаются на фронтах и бьют немцев. Ладно, на покушение это не очень похоже, но с Постышевой я все же поговорю. Надо узнать, в какую больницу ее отвезли.

Но первым в больнице Постышеву навестил все же не Сосновский. В палату госпиталя, устроенного в кирпичном здании бывшей школы, свет падал косо, путаясь в кроне старых тополей во дворе, выхватывая из полумрака белизну простыней и бледность лиц. Воздух в палатах был густой от запахов карболки, суповой баланды и, наверное, человеческого страдания. Лариса Постышева лежала неподвижно, постоянно морщась от накатывающих приступов дурноты и ноющей боли в щиколотке. Эта боль стала ее постоянным, почти привычным фоном в последние сутки непривычного и давно забытого состояния бездействия. За окном гудел, не умолкая, Танкоград — ровный, навязчивый гул завода доносился даже до городского центра: гул танковых двигателей, свистки паровозов, стук вагонных сцепок на железной дороге. Там, за этими стенами, осталась привычная напряженная жизнь девушки, из которой ее вот так неожиданно и грубо выкинула авария в цехе.

Лариса не особенно удивилась, когда в палату вошла дежурная врач и, подойдя к каждой из соседок Постышевой, что-то им стала шептать. Она удивилась, когда ее соседки по палате безропотно вышли в коридор. Но спросить, что происходит, девушка не успела. Майор Громов вошел без стука. Дверь отворилась беззвучно, и в проеме возникла темная плотная фигура в форменной, хорошо отутюженной гимнастерке. Лицо у человека было строгим, он явно обладал авторитетом. С майором Громовым Лариса встречалась на заводе много раз и видела его разным: и кричащим, угрожающим, и молчаливым, когда его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенной внимательности. Вот и сейчас его глаза, серые и холодные, как озерная вода в ноябре, медленно обвели палату, скользнули по пустым койкам.

— Технолог Постышева? — задал вопрос оперуполномоченный НКВД, как будто видел Ларису впервые.

Внутри у девушки все сжалось от этого негромкого, ровного, лишенного каких бы то ни было интонаций голоса. Будто Громов спрашивал не о человеке, а о детали на складе.

Лариса кивнула, с трудом подавив спазм в горле. Ей вдруг стало холодно под тонким больничным одеялом. Громов подошел, и тень от его фигуры упала на нее, закрыв на миг полоску солнечного света. Майор придвинул табурет, сел и положил на колени планшетку из потертой кожи. Он все делал без суеты, методично, как хирург, который готовит инструменты.

— Беседовать будем, товарищ Постышева. По факту происшествия на вашем участке, — произнес майор, причем он сказал именно «происшествие», а не «несчастный случай». Слово было жестким и безличным. — Обрушение кран-балки. И… микростружка в топливных системах двигателей пятой партии. Вы в курсе?

— Я… в курсе, — прошептала Лариса. Голос ей изменил. — Меня… она и меня чуть не придавила. Балка.

— Понимаю. Железная логика. Тот, кто мог бы дать ценные показания, оказывается выведен из строя в самый момент инцидента. Удобно.

Постышева буквально опешила от этих слов. Это же полная чушь! В словах оперуполномоченного не было открытой угрозы. Была лишь ледяная констатация возможности. Возможности, которая в его мире, вероятно, считалась самой правдоподобной. Но ведь не каждый человек, который имел возможность, обязательно становится подозреваемым!

— Я ничего… Я не имею отношения к этому. В мои обязанности не входит! — вырвалось у Ларисы, и она попыталась приподняться на локте, но острая боль в ноге заставила ее сжаться. — Все было в норме! Сварные швы, тросы… Все это очень надежно, и кран принимали осенью, тогда и смонтировали его. Что там могло сломаться?

— В норме, — повторил Громов, не меняя выражения лица. Он открыл планшетку, достал блокнот. — А кто осуществлял последний регламентный осмотр до вас? Фамилия?

Он назвала имя слесаря, старого, проверенного уральского мастера, отца троих сыновей, воевавших сейчас на фронте. А потом и фамилию инженера, приехавшего вместе с оборудованием из Ленинграда, после эвакуации завода сюда, на Урал. Громов аккуратно стал что-то записывать.

— Теперь о стружке, — майор оторвал от блокнота свой холодный взгляд и снова уставился на Ларису. — Микроскопическая металлическая пыль. Не песок, не окалина, а именно стружка. Попадает в систему после фильтра тонкой очистки, то есть на завершающем этапе сборки. Забивает форсунки. Танк встает через тридцать километров пробега. На полигоне. А если бы на марше? Во время атаки?

Он произнес это спокойно, но каждый его вопрос, казалось, повисал в воздухе, как тяжелая свинцовая болванка. Каждое слово било прямо в сердце ее профессиональной гордости, в самое святое — в ответственность за ту броневую мощь, что уходила на фронт.

— Этого не может быть! — Голос ее окреп, в нем зазвенела сталь, та самая, из которой делали корпуса танков. — Контур топливной промывки и продувки герметичен. Там нет…

— Есть, — отрезал Громов. — Обнаружено. Лабораторный анализ прилагается. — Он слегка похлопал по планшетке. — Стружка — того же типа, что обрабатывается на вашем участке. Расточка шестерен главного привода.

В палате стало тихо. Даже за окном на миг стих гудок. Лариса чувствовала, как холодный пот стекает по вискам. В голове, помимо боли, закружился вихрь: что он несет, ведь ясно же было установлено, что стружка медная, а не стальная. Технологические карты, номера операций, лица рабочих у станков. И везде — щель. Трещина. Возможность для той самой микроскопической, но смертоносной диверсии. И, опять же, при чем тут она — технолог Постышева? Только потому, что ее отец был арестован? Но и он пострадал и был расстрелян по навету, по ошибке. И это обязательно рано или поздно будет доказано, и отца оправдают, обязательно оправдают. В это Лариса верила всей душой.

— Вы считаете, это я? — наконец выдохнула она, глядя прямо в каменное лицо майора. — Лежу