Громов медленно выпрямился, сложил руки на планшетке. Его взгляд стал почти задумчивым, что было страшнее прямой подозрительности.

— Я не считаю ничего, товарищ Постышева. Я устанавливаю причинно-следственные связи. Вы — старший технолог. Вы отвечаете за процесс производства. В вашей зоне ответственности — два чрезвычайных происшествия за неделю. Одно выводит из строя участок, другое — боевую технику на испытаниях. Вы — ключевое звено. Или ключевая точка отказа. Вы сами сказали: «Этого не может быть». Но это есть. Значит, может. Значит, кто-то создал условия для подобных происшествий. Кто имел доступ к объектам? Кто знал их слабые места? Кто мог отвлечь внимание, сделать паузу в проверке, внести малозаметное изменение в операцию производства?

Он не обвинял. Он рассуждал, рассуждал. И его мышление было безжалостным, перемалывающим все человеческое, личное, случайное. Для него она была не измученной женщиной в бинтах, а переменной в уравнении, где результат был известен — саботаж. Оставалось найти неизвестную.

— Дайте мне чертежи, журналы смен, — внезапно хрипло попросила Лариса. Боль отступила перед ощущаемым ею жаром ярости и отчаяния. — Я найду, где щель. Я вам покажу, где могло это произойти! Если это не случайность… то это система. А систему можно вычислить.

Громов внимательно посмотрел на нее. Впервые в его глазах мелькнуло что-то, кроме аналитического холода. Что-то вроде профессионального скупого интереса.

— Вы будете изучать материалы здесь? — констатировал он. — Рекомендую вам лучше побыстрее выздоравливать и включаться в рабочий процесс. Но помните, товарищ Постышева, — он встал, снова заслонив полоску солнца, — ваше участие в расследовании будет рассматриваться в двух плоскостях. Как помощь. И как возможность… для продолжения враждебной деятельности с целью дезинформации. Доброй ночи.

Лариса снова чуть не задохнулась от возмущения и снова от нелепого обвинения. А оперуполномоченный развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась. Солнечный луч снова упал на одеяло, но он уже не грел. Лариса закрыла глаза, слыша, как гул Танкограда за окном сливается с гулом в ее собственной голове. Она была и следователем, и подозреваемой. И цех, ее цех, живший в каждом шуме за окном, был теперь полем боя, где битва шла не с видимым врагом, а с невидимым, с тенью, с микроскопической стружкой предательства, которая могла таиться в любом станке, в любом глазе, в любом, даже ее собственном, недосмотре. И Лариса расплакалась так, как уже не плакала долгие годы.

Сосновский решил навестить Постышеву в больнице не потому, что хотел поддерживать с ней дружеские отношения, немного выходящие за рамки служебных. А потому, что видел в Ларисе хорошего специалиста: умного, толкового, энергичного, и хорошо понимал, что ее творческое начало будет вредить на производстве, где все подчинено грубой схеме, где не просто не приветствуется «шаг влево и шаг вправо». Это еще может и караться беспощадно, и истолковываться неоднозначно.

Михаил даже подумывал уже о том, чтобы признаться технологу, что он вообще-то не из наркомата танкостроения, а из Главного управления НКВД. Ему уже казалось, что пользы для дела от его признания для завода будет больше. И что до сих пор удерживало Сосновского, так это опасение, что реакция Постышевой окажется обратной ожидаемой. Что этим он ее от себя только оттолкнет. Трудно заглянуть человеку в душу, тем более человеку, который уже много лет живет с тяжестью на душе от того, что ее отца считают врагом народа. И пусть ей удалось получить высшее образование, устроиться работать на серьезное производство, но любой неправильный шаг, оплошность, малейшая ошибка — и кто-то из весьма ретивых сторонников «чистоты рядов» сразу напомнит ей о прошлом ее родителей. Как объяснить девушке, что зло кроется не в названии учреждения, не в принадлежности человека к тому или иному виду деятельности. Зло в конкретном человеке, который ради карьеры, ради показного рвения отправил в лагеря много невинных людей. А некоторых и на смерть, подведя под высшую меру наказания…

Сосновский вошел в палату, неся перед собой, как самый драгоценный дар, кулек со свежей крупной малиной. Увы, для помидоров было еще слишком рано, как и для яблок, но порадовать девушку чем-нибудь вкусным и неожиданным ему очень хотелось. Но, к большому удивлению Михаила, Лариса встретила его без выражения особой радости на лице, да еще и с заплаканными глазами. Она кивнула и еле слышно поблагодарила его за ягоды. Сосновский решил, что Постышева получила какие-то скверные известия от своих родственников, и решил не уходить то тех пор, пока все не выяснит и не успокоит девушку. Он решил обязательно, любым способом добиться сегодня появления улыбки на ее лице.

— Что стряслось, Лариса? — спросил он тихим голосом, чтобы не привлекать внимание соседок по палате. — Что за слезы?

Но не привлечь внимание было сложно. Тем более когда к соседке пришел высокий, статный красивый молодой мужчина с таким вкусным гостинцем. И это после предыдущего неприятного майора, после которого Лариса лежала и ревела в подушку.

— Девочки! — широко и обворожительно улыбаясь, Сосновский обратился к соседкам по палате. — Хочу обратиться к вашей помощи и женской солидарности. Я сейчас уговорю Ларису выйти со мной в больничный парк и подышать свежим воздухом, а вы пока помойте малину и разделите на всех. Клянусь, что через час приведу вашу соседку назад улыбающуюся. Если совру — с меня еще малина!

К счастью, Лариса не стала возражать и приняла помощь Михаила, оперлась на его руку и вышла в больничный парк. Усадив девушку на лавку в уединенной части парка, где была тень от роскошной березовой кроны, Сосновский уселся рядом, взял Постышеву за руку и уже серьезно спросил:

— Что стряслось, Лариса? Я могу вам чем-то помочь?

— Нет, нет, — замотала головой Лариса, и из ее глаз снова предательски потекли слезы. — У меня все хорошо. Это просто… просто хандра накатила, потому что вынуждена валяться тут, а там работа стоит, там каждый человек на счету. Фронту нужны танки, а я по своей неосторожности…

Михаил вздохнул. От лечащего врача он уже знал, что к Постышевой приходил оперуполномоченный НКВД. Особой тайны не было в том, с каким настроением он оставил девушку и почему она вся в слезах. Умеют некоторые нагнать страху, запугать, думая, что этим приносят пользу Родине. Но пугать Ларису тем, что он разберется с майором Громовым, приструнит его, не стоило. Она же потом за самого Михаила будет переживать. И тогда Сосновский использовал безошибочный способ вернуть нужное настроение человеку, любящему свое дело, отдающему этому делу всю душу. И