все слишком прямолинейно, слишком на поверхности. Он чувствовал, что здесь, если и есть в чем-то вина этой Постышевой, то все равно нет злого умысла. Тут что-то иное. И потому действовать решил не с помощью давления, а с помощью сближения. Нужно было понять не «преступницу», а человека.

Он нашел ее в полутьме конторки, притулившейся к стене огромного цеха. За листом фанеры, заваленным кальками и техусловиями, сидела молодая женщина в серой рабочей спецовке. Нет, не женщина, все же девушка. У Постышевой было усталое заострившееся лицо, на котором слишком взрослые, знающие глаза казались чужими. Темные волосы, туго стянутые в узел под черным беретом, на пальцах следы плохо стертой смазки. А руки у девушки были красивые, с длинными пальцами, но на суставах проступали ссадины и следы солярки. Она что-то яростно исправляла в спецификации, ее карандаш двигался быстрыми, уверенными штрихами.

Михаил подошел, слегка кашлянув.

— Извините за беспокойство. Технолог Постышева?

Она взглянула на него. Взгляд был быстрым, внимательным, без интереса. Но все же в нем Сосновский уловил настороженность.

— Я. Что вам? — Девушка снова опустила глаза на документацию.

— Михаил Юрьевич Сосновский, наркомат. Прибыл для консультации по узлу крепления бортовой передачи на вашем участке. Слышал, лучшего специалиста по допускам и посадкам здесь не найти.

Это была лесть, но тонкая, построенная на факте. Он уже знал, что ее дипломная работа в индустриальном институте как раз касалась прецизионных пар. Лариса чуть отодвинула лист. Настороженность не исчезла, но в глазах мелькнул профессиональный азарт.

— Проблема с задирами на валах? — спросила она сразу, без предисловий.

— Именно, — ухватился Сосновский за интерес технолога, успев перед этим покопаться в заводской технической библиотеке и пообщаться кое с кем из инженеров, чтобы быть в курсе работы завода. — И с вибрацией на высоких оборотах. Допуски в чертежах одни, а на практике…

— А на практике, — перебила она, и в голосе прозвучала горькая нотка, — сталь идет третьего сорта, рабочие выматываются за две смены, а контролеры ОТК гонят брак, лишь бы план не сорвать. И валы точат уже не по шестому, а по седьмому классу точности, потому что фрезы старые.

Она говорила резко, будто выговариваясь. И в этом была первая победа Михаила — она заговорила с ним не как с чиновником, а как с инженером, который может ее понять. Он сделал вид, что смущен такой откровенностью.

— Прямо по живому режете, Лариса… как по отчеству?

— Просто Лариса. Отчества у меня, как вы наверняка знаете, для официальных лиц не существует, — отрезала девушка, и в воздухе повисло невысказанное: «Вы же все про меня знаете».

Михаил не стал отнекиваться. Он кивнул, тяжело вздохнул, скорбно сведя брови над переносицей.

— Знаю. Но здесь, у токарного станка или на сборочной линии, важны не анкеты, а умение. Мне нужна ваша помощь как специалиста. Не как… — он запнулся, подбирая слова, — не как еще кого-либо.

Он увидел, как ее пальцы чуть дрогнули на карандаше. Постышева снова посмотрела на него, и теперь в ее взгляде было не только подозрение, но и тень любопытства, смешанная с болью. Этот человек из наркомата не пытался давить, не совал ей в лицо клеймо «дочери врага народа». Он говорил о ее работе, об общем деле.

— Хорошо, Михаил Юрьевич, — сказала Лариса тише. — Покажу вам журналы брака и свои расчеты. Только имейте в виду: мои предложения по изменению техпроцесса начальство отклоняет. Считают, что это затягивает цикл.

— А я, может, и не начальство, — мягко улыбнулся Сосновский. — Я инженер. Давайте разберемся вместе.

Он потянулся за стулом, поставил его рядом с ее конторкой, не напротив, а сбоку — как союзник, а не как проверяющий. Склонился над разложенными ею чертежами, пахнущими свежей типографской краской и ее духами — легкими, неуловимыми, как воспоминание о другой жизни.

И вот они уже склонились над одним листом, их головы почти соприкоснулись. Он задавал точные, умные вопросы. Она отвечала сначала сдержанно, потом все оживленнее, водя пальцем по сложным схемам, ее голос стал терять металлическую остроту, в нем проступала увлеченность. Михаил слушал, кивал. Он повторял профессиональные замечания, которые слышал от инженеров, и Постышева верила, что этот человек действительно разбирается в вопросе. Ей очень нравилось, что инженер из наркомата так внимательно ее слушает и кивает. Значит, соглашается с ее умозаключениями. И в какой-то момент, глядя на ее оживленное, одухотворенное работой лицо, Михаил стал ловить себя на мысли, что забыл об оперативной работе, о слежке, о подозрениях, о досье. Перед ним просто талантливый, сильно уставший, даже измученный, но не сломленный человек.

«Вредитель? — подумал Сосновский. — Сломленная? Нет, такую не сломаешь!» Он наблюдал, как девушка с жаром доказывает необходимость замены одной лишь марки смазки. Нет, размышлял Михаил, здесь что-то другое. Отчаяние? Желание доказать свою необходимость любой ценой? Или просто горькая правда профессионала, которую принимают за саботаж?

— Лариса, — проговорил вдруг Сосновский, отрываясь от чертежа. — Давайте завтра, в промежуток между сменами, пройдемся по цеху вместе. Посмотрим на процесс производства вживую. И… может, в столовой поговорим. Вам, наверное, тоже нужен свежий взгляд со стороны.

Сосновский вовремя отвел взгляд, снова уткнувшись в чертежи, чтобы не выдать себя. Он это хорошо заметил, почти сразу, как Постышева замерла. В ее глазах снова пробежала тень. Что это? Доверие, едва зародившееся, борется с годами заученной осторожности? Но он предложил не «пройти для беседы в отдел кадров», а «пройтись по цеху» и «посидеть в столовой». Это была человеческая, почти дружеская интонация.

— Хорошо, — наконец ответила Лариса. — Тогда после шести.

— После шести, — охотно согласился Михаил, вставая.

Контакт налаживался. Первый, самый трудный шаг был сделан. Профессиональный интерес, видимое согласие с ее мнением. Постышева должна была это понять и пойти на контакт. Хорошо! И, возможно, что-то большее, чего он сам себе пока не решался признать — дело Постышевой может оказаться делом не о разоблачении, а о спасении. И это может оказаться очень важным…

Виктор Буторин в этот момент работал в сборочном цеху, сверяя работы с технологической картой, контролируя допуски. Он видел, с какой самоотверженностью трудятся рабочие, с какой радостью они смотрят на каждый выходящий из ворот цеха танк, отправляющийся на полигон для обязательного прогона по ровному участку на максимальных оборотах двигателя, на «полосе препятствий». Казалось бы, что на этом этапе никаких сбоев быть не должно, но тут мимо Буторина пробежал начальник цеха Леваков с одним из инженеров. Они запрыгнули в открытую запыленную «эмку» и помчались к полигону. И только теперь Буторин заметил, что на полигоне произошла какая-то