видит, как к нему приближается полупрозрачный, светлый локомотив, летящий со скоростью ракеты, и там сидит Рая рядом с ним. Локомотив, конечно, ведет сам Игорь. Пусть Рая иногда бестактно говорит ему, что французский муж будет возить ее на лиманы и показывать ей птиц-фламинго. Она даже одежду носила в расцветке фламинго: серый верх-реглан (я сутуловата, говорила она, реглан скрывает сутулость), розовые брюки или юбка, розовая шапочка. Она вязала и шила сама. Тогда многие девушки слыли рукодельницами, да и отдельные парни не чурались отгрохать себе на бабушкином зингере модные узенькие брючки. Но далеко не все писали стихи! Игорь предложил ей поехать с ним в жел-дор отряд, ведь туда брали студентов не только из ЛИИЖТа. Всюду был дефицит кадров! Она ему возразила, что если они не попадут в одну группу, то ей будет очень тяжко среди чужих. В институте ему объяснили, что в одну группу с ним Рая точно не попадет. Перед его отъездом они впервые поцеловались, и Игорь даже заплакал, как ребенок, когда поезд медленно пошел с Московского вокзала и дачки принялись равнодушно махать ему горящими на солнце крышами. За два дня до разлуки Игорь, имея совсем неясные представления о перспективах отношений с Раечкой, поручил присмотр за ней своему закадычному другу Леве – бывшему однокласснику по физматшколе, а ныне успешному студенту матфака Герценовского пединститута. Лева знал ее лично и обещал присматривать. «Я по натуре ва-аще шпион», – говорил Лева.

В пути Игорь с грустью вспоминал Раину коммунальную квартиру, расположенную на девятом этаже огромного сталинского дома по улице Таллинской. Он любил это место. На каждой большой остановке он звонил ей с почты-телеграфа. Иногда не удавалось дозвониться, а в остальные разы телефон грустно молчал. Левкин телефон тоже молчал. У них еще был даже телефон на даче в Комарово, куда Левка обычно ездил на «недельку до второго». Этот телефон тоже молчал. Как будто вымерли все. И так продолжалось все два месяца.

Тревога Игоря нарастала. Приехав, наконец, и прибежав без звонка сразу к Левке, Игорь узнал, что Рая покончила с собой. Левка сказал, что невозможно было вообще за ней присматривать. «Она всегда куда-то улетала, как птица, а я не летчик Матиас Руст, хоть и шпион по натуре», – добавил Левка. Вышедший из кабинета Левкин папа – видный по тем временам психиатр, знакомившийся с ее делом, – добавил к рассказу сына, что у девушки была эмоциональная лабильность уже давно, возможно, биполярность, только родители не хотели ставить ее на учет, это испортило бы ее карьеру педагога. Она выбросилась с третьего этажа, с балкона своей подружки, живущей в ее же доме (та поручила ей поливать цветы, вот она и полила). Вскрытие показало наличие в крови небольшого количества молдавского вина «фетяска». На этом месте я скажу уже от себя. Игорь не указал год, но, видимо, это был уже 1988-й, когда вина стали продаваться свободно. Помню, как народ любовался на стенды членов Политбюро, отмечающих 70-летие Великого Октября. Бокалы с красным пойлом вместо отчета о достижениях последних лет. Все постепенно рушилось и обратно не склеивалось. «Косые все: и Горбачев, и Рыжков, и Громыко». Рыжков сказал, что стыдно смотреть на такие очереди за вином. А за очереди на жилье ему было почему-то не стыдно! На фоне всех страстей по алкоголю люди уже не боялись рассказывать анекдот, как встает из Кремлевской стены Брежнев и говорит: «Вот как вы быстро споили народ». И все смеялись уже не боясь. Скоро партия, как Герострат, отречется от того, что было якобы так дорого ей.

Что-то подобное писалось в книге, будто об этом говорили папа, дядя и кузины. Только непонятно, в какое время были слышны эти разговоры. Сам же Игорь был потерян, сплющен, выкошен, обескуражен. Он не мог понять, что произошло с Раей. Политика его перестала интересовать. С Левкой он больше не общался, хотя и винить его ни в чем не мог. Левкин отец звал его к себе на прием, Игорь однажды у него был, прямо в Комарово, на зимней даче, но от прописанных таблеток ему становилось только хуже.

Игорь словно умер. Он не мог учиться, он не смог закончить ЛИИЖТ, хотя оставался всего лишь преддипломный год. Сначала он пошел проводником на поезда в Прибалтику. Дядя устроил, не так-то просто было на них попасть. В Таллинне и Риге ему казалось, что они идут вместе с Раей по Парижу, он ее французский муж. Потом один раз ездил в отпуск по бесплатному билету на турбазу под Миассом, ему показалось, что Челябинск – это вылитый Париж и что все девушки в Челябинске и даже взрослые матроны похожи на Раю. Иногда он думал, что она всех обманула и убежала на время в какой-то параллельный мир. Он не мог поверить в то, что она ушла туда, откуда не возвращаются, хотя Левкин отец периодически звонил ему и предлагал съездить на его машине на могилу Раи. Но Рая словно поселилась внутри него. Она жила там, притаившись и лишь иногда подавая голос. Он пытался советоваться с ней, но она лишь иногда предлагала что-то реальное. Например, она постаралась его убедить, чтобы он навестил ее родителей. Он прекрасно помнил ту квартиру на Таллинской и однажды заявился к ним без телефонного звонка. Беспробудно (с горя) пьющий Раин отец позвал жену и сына из коммунальной кухни и неловко подтолкнул его к ним, когда они вошли в комнату. Старший брат Раи был аристократически невозмутим, а мама сразу заплакала тихими слезами. Брат начал спокойно рассуждать про некоего французского ловеласа, который писал Рае письма из Лиона. Он писал какой-то условный обратный адрес на своих письмах, типа пост-рестант и без имени, у него была только фамилия (Ренар) на конверте, может быть, он приезжал в Питер и даже не один раз, и вскружил бедной Раюше головку, ведь она так хотела во Францию. Следствие запрашивало у Франции относительно приезда в Питер человека с такой фамилией и из Лиона. Советское посольство с большим опозданием выдало следователю информацию, что с такой фамилией из Лиона подавали прошение на визу в Питер одиннадцать человек, некоторым было отказано. Потом следователь получил фотографии всех этих Ренаров.

– Лисы и лисы, – сдавленно проговорил брат, – и все намного старше ее, конкретные папики, а не конкретные пацаны. Ее же субъекта мы никогда не видели, не с кем было сличать.

Игорь стал периодически, когда мог, то есть когда не был в поездках, заходить