видов. Мой взгляд сразу приметил якутский охотничий стилет, он узок, его легко спрятать в одежде. Келе, заглянув мне через плечо, указал на одно из платьев, но я решительно отказалась, понимая, что не смогу носить наряд, снятый с мёртвой девочки. К тому же старинные якутские платья настолько глухо закрытые, что в ужасной духоте и вони этой пещеры я бы задохнулась. Моё школьное хоть и совсем обтрепалось, но расстёгнутый на все пуговицы ворот меня спасал. Я знаками дала знать Келе, что не согласна, и он, недовольно ворча, отошёл.

Я успела прихватить стилет и сунуть его под соломенную подушку на выделенной мне кушетке.

Более всего я ждала, наступит сон у Келе или нет. Спят ли они вообще? Они же не люди – непознанные духи природы.

Как подходить к ним с человеческими мерками? Но вот Келе удобно устроился на полу, подогнал лицо на то место, где ему, собственно, и положено быть, достал дудочку и заиграл мелодию необыкновенной красоты. Я видела, что у Айты распахнулись глаза, как и у меня самой: такое мерзкое чудовище – и такие божественные звуки. В голове не укладывалось.

Но оказалось, что Келе будто бы убаюкивал сам себя: вот он выронил дудочку из лап-крючьев, свалился на бок и захрапел.

Медленно я начала подбираться к нему и к клетке. У Айты, прижавшейся к деревянной решётке, появилась такая надежда в глазах, что они засветились. Я подошла совсем близко к бесформенной туше Келе, хотя понимала, что значит ударить ножом живое существо, пусть даже подобное. Но Келе проснулся. Взревев, он выбросил крючья-отростки и стал подтягивать меня к жуткой пасти, проявившейся в теле. Она была усеяна такими острейшими зубами, что я закричала от страха и, уж извините за подробности, описалась. Но жрать он меня не стал – просто швырнул в тот же дальний угол пещеры, как мячик. Ударившись головой, я потеряла сознание.

Утром же меня ждало самое страшное: пещера наполнилась, видимо, родственниками Келе всяких размеров. Я поняла – они собираются на пиршество. И главным блюдом в нём станет Айта. На меня же никто совсем не обращал внимания. Ничего на тот момент не зная о телепатии, я сосредоточилась на подруге, пытаясь внушить ей одну мысль. Я догадывалась, что Келе не трогают меня из-за ворона Кут-ха: каким-то образом они видят его проявления во мне. Айта же пуста, в ней ничего нет, кроме страха, поэтому, если не сделать хоть что-то, она обречена.

«Впусти в себя ворона Кухта, впусти, – как молитву повторяла я, – миленькая, впусти!» И Айта будто почувствовала что-то, исходящее от меня, приободрилась, но, к сожалению, было уже поздно.

Её вывели из клетки, поставили в круг, и собравшиеся Келе устроили вокруг неё безумные ритуальные пляски. Твари не имели чётких очертаний, и вид этих комков потусторонней слизи с лицами, плавающими по всему телу от пят до макушки, внушал отвращение и безмерный ужас. Сам хозяин пещеры играл на дудочке. Но теперь мелодия не была красивой – она царапала мозг, как ножом по тарелке.

Айта стояла в центре круга, и вид её был ужасен: тёмные круги под глазами, распущенные и растрёпанные волосы ниже пояса. Белый форменный передник, который она, в отличие от меня, не сняла, выглядел неуместно. Из распахнутого ворота вывалилась не совсем ещё сформировавшаяся грудь, но она была такая красивая, что не нужен был этому совершенству никакой лифчик.

У меня закололо сердце, я думала: «Всё, конец не только Айте, но и мне».

И вот настал момент, когда, доведя себя до экстаза, чудовища набросились на неё. Я думала, твари сожрут её живьём, однако я ошиблась: да, они убили Айту, но я стала свидетельницей чего-то более страшного.

Я, выращенная в атмосфере глубокого атеизма, стала свидетелем того, чему до сей поры не могу найти описания. Келе расступились, оставив жалкие истерзанные останки моей подруги на полу пещеры. Но в лапах-крючьях одного из них билась призрачная девушка. Да, это была она, та самая душа, и весь мой атеизм рухнул в необъятную пропасть. Какой, к чертям, атеизм?! Рок, миром правит только зловещий рок.

Жуткие предсмертные крики моей подруги терзали меня потом долгие годы.

В какой-то момент этот ужас прекратился. Келе один за другим покинули пещеру, утаскивая останки и душу Айты с собой, непонятно, конечно, для чего, может, для каких-то страшных ритуалов. Не появлялся и хозяин пещеры, я осталась в её мраке одна. Кое-как, очнувшись, на ватных ногах я добрела до места, где её растерзали. Там валялись ошмётки её форменного платья, и больше никаких следов.

Келе должны были с неё это платье снять, чтобы отнести в кладовку, нет, решительно ничего не понятно. И стоя над этим местом, я вдруг почувствовала, как ворон Кутх бьётся в моём сердце, это было невероятно. И ноги, и руки укрепились, в сознание вошла уверенность, я уже поняла, чего хочет мой великий прародитель – он хочет сделать меня воином.

Сжимая стилет, я прошла через анфиладу пещерных комнат, никого не встретив.

Только в одной дальней пещерке я обнаружила то, что осталось от Айты, – снятую с неё кожу и лежащие отдельно кости скелета. Внутренности, видимо, сожрали твари. Как будто укоряя, её череп с пустыми глазницами смотрел на меня, на нём ещё сохранились остатки некогда роскошных волос. Я вышла из пещеры к окружающей её трясине без всяких препятствий и здесь, за скрюченным болотным кустарником, затаилась.

Ждать пришлось недолго. Услышав шлёпанье ног возвращающегося Келе, я, глубоко вздохнув, собралась с силами. Пусть это всего лишь неведомая тварь, всё равно убить её ещё нужно решиться! А эта мразь, возвращаясь, что-то там ещё и напевала и, как я поняла, тащила мешок с очередной жертвой. И не иначе ворон Кутх сам направил мою руку: я выскочила прямо перед Келе, как грозный дух мщения, и – надо же! – попала прямо в блуждающее лицо, точно в глаз! Он лопнул, словно воздушный шар, наполненный дерьмом. Вся эта вонючая слизь окатила меня с ног до головы, но это было уже неважно!

Я бросилась к мешку, стилетом разрубила узел, оттуда протянул ко мне ручонки маленький мальчик лет пяти, перепуганный до ужаса. Мы вернулись в пещеру, но там ждал неприятный сюрприз. Меня сразу же атаковала, видимо, жена Келе, судя по наличию у неё груди. Щупальцами-отростками она сумела выбить стилет и отобрать мальчика, эту потерю я не могу простить себе до сей поры. Затем она опутала меня своими крюками-отростками,