натяжкой предположить, что он работает в той же мастерской, что и остальные парни.

Клянусь Богом, если я выберусь отсюда живой, сожгу это место дотла за то, что они позволяют ему делать со мной. Разве мамочки не учили их не связываться с тем, кому уже нечего терять?

С губ срывается всхлип, когда он разворачивает меня лицом к себе. В тусклом свете сложно разглядеть черты его лица — кроме его пустых глаз. Они посылают дрожь по всей моей нервной системе. У меня нет ни тени сомнения, что он убивал людей раньше. У человека не может быть такой спокойной, порочной ауры, если он не видел, как гаснет свет в чужих глазах.

Роман не утруждает себя разговорами со мной. Вместо этого окидывает меня взглядом, отмечая перепачканную грязью одежду, в которую я вымазалась, а затем разворачивает меня лицом к темноте кладбища. Обхватывает мои связанные запястья и толкает в сторону дальних надгробий. Я спотыкаюсь и теряю контакт с его рукой.

Как только оказываюсь свободна, думаю попытаться добежать обратно до закусочной, но решаю, что, вероятно, именно этого он от меня и хочет. Должно быть, его заводит чувство власти и то, как люди обсираются от страха. Поэтому я не поддаюсь.

Роман смеётся — злобно и безжалостно, от этого звука я напрягаюсь. Его рука обхватывает мою талию, прижимая меня к его боку.

— Ты правда меня не боишься, да?

— Нет, — говорю я твёрдо, пытаясь отогнать воспоминания, которые навевает на меня запах кладбища, и оставаться в настоящем.

Он разглядывает меня мгновение.

— Но ты боишься кого-то другого.

Моё молчание становится для него достаточным ответом.

Он фыркает.

— Ты одна из самых тупых девчонок, которых я встречал. Шлюха. Ты собиралась переспать как минимум с двумя из них сегодня ночью, да? — Его голос звучит хрипло и проникает в самую суть меня. Ярость снова подкатывает к горлу.

— Почему? Ты завидуешь, что они привлекают женские взгляды, потому что не такие уродливые, как ты?

Он сжимает челюсть, хватает меня за ворот худи, притягивает близко к себе и шепчет мне прямо в губы:

— Завидую? Тому, что они делят такую безыскусную девку, как ты?

Безыскусную? Это как гребаная пощёчина. Я не отвечаю на это. Если он хочет называть меня шлюхой — что ж, я сыграю эту роль.

Я просто начинаю стонать так громко, как могу, чтобы шокировать его, и это срабатывает как по волшебству. У всех срабатывает природный рефлекс — паника, когда они не ожидают, что кто-то начнёт стонать.

Его ладонь тяжело опускается на мой рот.

Идеально. Мои зубы впиваются в его пальцы.

— Ай, какого хуя! — ругается он и швыряет меня на землю. — Теперь я тебя правда закопаю, чёртова выскочка. — Он кипит от злости.

Мой смех льётся свободно, и это удивляет его, когда он наклоняется и тащит меня за руки. Мои штаны мокрые на коленях, и я уверена, что кровоточу как минимум в десяти местах.

Ничего из этого не смешно. Но я не могу перестать хихикать, и я вижу, что это бесит его до невозможности.

Он швыряет меня к старому надгробию и достаёт что-то из-под куртки. Я щурюсь, пытаясь разглядеть.

Нож? Мой пульс подскакивает. Это огромный, блять, нож. Лезвие должно быть не меньше семи дюймов в длину. Это заставляет меня перестать смеяться.

Тени падают на его глаза, укрепляя его решимость. Роман сокращает расстояние между нами, крепко сжимает мою челюсть и прижимает этот похожий на армейский нож к моему горлу.

Моё сердце почти останавливается. Я не чувствовала себя такой живой уже несколько месяцев. Словно я была онемевшей для всего мира и только теперь возвращаюсь к жизни.

Я ненавижу, как сильно я изменилась с тех пор, как пустилась в бега. Чувствовать восторг рядом с незнакомцем и его угрозами — адреналин вызывает привыкание, от этого порыва каждого нашего общего вдоха мои бёдра становятся горячими.

Иногда я думаю, различает ли моё тело страх и похоть. Моё сердце бьётся в ритме, которого оно, кажется, не знает. Роман — это нечто совершенно новое.

— Последний шанс. Убирайся нахуй, из этого города, — шепчет он. Наши взгляды сцепляются, и никто из нас не моргает. Он слегка усиливает давление на моё горло, что-то тёплое стекает по моей шее, скапливаясь в ключице.

Должно быть, в моём взгляде мелькает ужас, потому что в его глазах загорается удовлетворённый огонёк, прежде чем он разрезает ремень на моих запястьях и толкает меня обратно в сторону закусочной. Он бросает мне ключи и телефон.

— Если я увижу тебя снова, тебя никогда не найдут.

В его угрозе звучит злоба. Я подношу пальцы к шее и убираю их — на руке размазана кровь. Я смотрю на неё, красный цвет затуманивает моё зрение, и тревога пронзает меня. Чёрт. Я не выношу вида крови. Не после Каллума.

Мои глаза встречаются с глазами Романа, и я не нахожу в них ничего, кроме дикого, опасного существа.

— Слишком поздно, меня уже закопали. Я уже потерянная девушка, — зловеще говорю я и показываю ему средний палец. Его выражение лица искажается от раздумий. На его чертах расцветает проблеск интереса.

Я не жду, пока он снова меня предупредит. Я бегу так быстро, как могу, обратно к своей машине. Слёзы ярости падают и разбиваются о землю. Моя одежда задубела от грязи, и я пахну червями и землёй.

Четверых парней здесь больше нет, их машины тоже уехали.

Они серьёзно оставили меня с этим психопатом? Я яростно моргаю, сгоняя последние слёзы. Мудаки. Я им покажу, с кем они связались.

Я кто угодно, но не тряпка, и не позволю какой-то банде мальчишек выгнать меня из города.

Я вожусь с ключами, прежде чем наконец открываю машину. Сажусь так быстро, как могу, и уезжаю в ту сторону, куда Роман велел мне ехать. Я знаю, что он наблюдает откуда-то из темноты, поэтому не рискую.

В миле вниз по дороге я замечаю четырёх мужчин — руки в карманах, они опираются на капот затемнённого «Мустанга». Я не знаю, чего ожидала, но точно не того, что они будут просто стоять в стороне и оставят мою судьбу на откуп своему больному лидеру или кем бы он там для них ни был.

А стоит ли вообще оставаться? Я спрашиваю себя о своих мотивах. Решаю продолжить ехать за город, чтобы они, если решат последовать за мной, немного поехали следом.

Проходит около тридцати минут, прежде чем я проезжаю знак на междуштатной трассе,