– Мам, – позвал я. – Мама?

– Что? – Она встрепенулась.

– Я сегодня научусь читать.

– А, хорошо, – рассеянно сказала мама. Я уже не в первый раз делал заход на эту цель, и она привыкла. – Ма, му, мо, помнишь?

И потом в балке, в тепле, я сидел с «Азбукой» – и вдруг вспышка. Я понял то, чего не понимал. Все очень просто. Буквы превратились в слова, а слова… Слова были огромные и сверкающие, как океанские лайнеры. Они подавали гудки в темном безбрежном океане, и я видел их огни – белые и красные, желтые россыпи иллюминаторов. Это был момент какой-то потрясающей четкости и ясности. Магия.

За час я дочитал «Азбуку». Мама мыла раму. Несколько букв я не знал и никак не мог догадаться. Нарисован шарф, но «ш» я уже знаю. Какая это буква? Загадка. Я пошел к маме, она что-то варила, у нас была переносная электрическая плитка на две конфорки. Кастрюля кипела, влажный теплый запах вареной говядины висел под потолком, мама резала капусту. На голове у мамы была косынка, как у комсомолок Бама. В ней мама была – самая красивая мама на свете.

– Мам, какая это буква? – спросил я и показал маме азбуку.

– Смотри на картинку, – сказала мама. Ей было некогда, но она отвлеклась. Отец еще не вернулся с работы, он что-то монтировал на буровой. За окном балка была глубокая северная ночь.

– Что это?

Я смотрел и видел шарф. Но букву «ш» я уже прошел…

– Шарф, – сказал я.

– Шарф, – повторила мама. – Так какая буква? – Ей казалось, что это просто, все на виду.

– Не понимаю. Это же «ш»! А буква должна быть новая.

– Что нарисовано? – терпеливо спросила мама, показывая на следующую картинку.

– Свитер.

– Не свитер, а кофта. И буква тогда?..

– Не может быть «к»! «К» раньше была! – Я рассердился и уперся. А когда я упираюсь, то перестаю думать[6].

Мама рассердилась в ответ. Замолчала и стала дальше резать капусту и морковку. Я немного подождал, потом сказал:

– Мам…

– Что?

– Просто скажи букву! Пожалуйста!!!

Наконец мама сдалась, она знала мое упрямство. И сказала – «ф» эта буква. Ну, елки. Да! Я убежал читать букварь дальше. И я сразу понял, где эта буква стоит в слове «шарф» (нечестно! Она последняя, а не первая), как пишется, как читается, как сочетается с «а», «и», «е». Через несколько минут я закрыл букварь и понял – я умею читать!

Передо мной открывался целый мир, полный приключений.

Только жаль было, что мы с мамой почти поругались и она не может разделить мою радость.

* * *

Уже вечером я читал свою первую книгу, которую наугад выбрал в библиотеке родителей. Кажется, это было «Красное и черное» Стендаля. Не уверен, потому что память – очень странная штука, постоянно в этом убеждаюсь; почему-то думаю, что именно эта книга. Понятно, что я почти сразу «Красное и черное» отложил – и целиком прочитал уже в школе. Причем пробовал читать много раз, но всякий раз сдавался на первой-второй главе. И даже когда прочитал ее целиком, то не до конца все понял, хотя книга мне понравилась. Я даже ее перечитывал.

А вот мой отец прочитал «Красное и черное» в первом классе школы. И эта книга стала одной из его любимых. Отец научился читать намного раньше меня, в четыре года, и был записан в три разные библиотеки в Кунгуре. Ходил туда каждый день. Можно было брать три книги. В трех библиотеках он брал девять. Но библиотекари все равно ему не верили и спрашивали: про что книги, мальчик? Ты не врешь нам? Отец терпеливо пересказывал сюжет. Но ему все равно не верили. Такова селяви истинного любителя чтения.

Потом маленький отец пытался взять взрослые книги читать, но ему не давали. Он рассказывал мне об этом и смеялся. Я, говорит, у них все детские книги прочитал, мне там уже читать нечего, а они! Но нашлась одна хорошая библиотекарша, которая разрешила ему взять взрослые книги. На следующий день она спросила, о чем книга. Отец ответил. Библиотекарша кивнула и больше никогда не спрашивала. И позволяла взять не три книги, а сколько хочешь. «Ну я там развернулся», – сказал отец.

Каким образом к отцу в руки попала книга «Красное и черное» Стендаля, непонятно. Возможно, книга была у бабушки дома. Баба Галя, мама отца, работала в отделе кадров, и у нее была куча классных книг (а потом и полное собрание Дюма, зеленое, подписное и дефицитное, – но это уже при мне). Именно у бабушки я прочитал «Петр Первый» Алексея Толстого, дефицитного «Тарантула», сказы Бажова и много-много других хороших книг. А еще бабушка выписывала кучу журналов вроде «Химия и жизнь», «Здоровье» и что-то там еще, где печатали фантастические рассказы и комплексы цигун (ну, это чуть позже). Я читал все подряд.

* * *

Моя младшая сестра научилась читать в четыре года – мне тогда было десять. Татьяна говорит, я сам ее научил, потому что мне чертовски наскучило читать ей вслух. Не знаю, как я совершил такой педагогический подвиг (с дочкой позже у меня не очень получалось). Таня приходила в детский сад, и воспитатель усаживала ее с книжкой. Татьяна серьезно и обстоятельно читала вслух остальным детям, а воспитательница и нянечки отдыхали.

А книги сестре перед сном я читал по ролям. Чтобы мне было не так скучно, я говорил то «толстым» голосом, то «тонким», то хрипло и весело, то зло и страшно, то бодро и по-пионерски, как Конек-Горбунок. Переигрывал, конечно, страшно. Я читал ей «Капризку и ничевоков», «Руслана и Людмилу», русские и грузинские сказки. «Младший вовсе был дурак…» Ершова я вообще сестре часто читал. «Ну еще страничку!» – требовала она. И даже когда уже сама научилась читать, иногда просила почитать ей вслух. «Ну пожалуйста!» Я вздыхал и нехотя соглашался.

Милитарист и эстрадный роман

Я в детстве был – закоренелый милитарист.

Как я только ни пытался полюбить машинки так, как любили их мои друзья из детсада… И никак. Однажды стою с мамой на остановке, весна, грязь, лужи, подтаявший снег, серое все, автобуса нет и нет. Машины проезжают и окатывают брызгами стоящих на остановке. А я провожаю взглядом (специально, усилием воли) каждую машину – я так учился их любить. Вот красная проехала, две фары, не знаю, как называется (я их вообще не различал), вот белая, квадратная. И что в этом интересного, спрашивается? Наверное, что-то в