но словно бы стеснялся, у меня не было сил, я шел между Андреем и Наташкой (она младше меня на год, ее держал за руку отец) и улыбался, как дурак. Старая брусчатка под ногами. А по обочинам дороги, у домов зеленые кусты крапивы, лопухи, репейник – и я так четко это вижу, каждый листик, словно до этого никогда толком их не видел. (Неужели корь?)

И я был счастлив, хотя мне казалось, что я невесомый и слабый и меня сейчас унесет ветром. Но здоровый.

Жизнь только начиналась.

III. 1984. Школа

Песнь Земли

Нижневартовск, зима. Вышел я гулять, мороз под тридцать, а во дворе синий жигуль греется. Без водителя. Двери закрыты, двигатель тарахтит. Этот жигуль мне сразу не понравился. Выхлопные газы, вспомнил я увиденный по телевизору документальный фильм. Много документальных фильмов, особенно о капиталистах. Они отравляют атмосферу, и до катастрофы осталось всего ничего. А тут она стала еще ближе! И все из-за одного водителя, который завел вредный двигатель и ушел домой, чтобы не мерзнуть. А тут выхлоп, и прямо на белый снег черные хлопья оседают.

Ужас.

Я прямо видел, как столбик, показывающий загрязнение атмосферы Земли, лезет вверх, играет музыка Чайковского «Смерть лебедя», а трагический голос диктора сообщает, что до гибели всего живого на Земле осталось шесть… пять… четыре… три минуты…

В общем, из головы у меня этот жигуль не выходил. Я погулял, попинал снежные комья, посмотрел на детский сад через забор, проверил пещеры, вырытые в огромном сугробе… Кто-то забыл красную лопатку. Я посмотрел на нее и вылез обратно. Все было не так и все не то. Я вернулся к жигулю. И стал ждать.

Прошел час, а мужик не возвращался и не выключал мотор. Я занервничал. «Как можно быть таким безответственным?! – думал я о жигулисте. – Из-за таких, как он…» Он что, капиталист? Нет, он такой же, как мой папа и дядя Сережа, советский. Но почему ведет себя как эти, что вырубают тропический лес, а редкие индейцы и птицы потом вымирают?

Земля на моих глазах клонилась к закату. Кажется, воздух стал значительно темнее, и дышать становилось трудно. Мир умирал. Тысячи животных и растений взывали к моему разуму и воле.

Я понял, что должен что-то сделать.

Я пошел к жигулю, полный решимости, – твердым шагом прямо к зловонной выхлопной трубе этой советской «машины смерти». Снег уже в радиусе метра был черный и мертвый. Дым поднимался клубами на морозе. Ад наступал. Та планета из фильма «Через тернии к звездам» – она была уже рядом. Ее дыхание сочилось из выхлопной трубы.

Я шагнул вперед. Я брал снег комьями и бросал в жерло загрязнения, кашляя от выхлопа. Я был рыцарь экологии и октябренок. За моей спиной стоял Ленин (прищурившись, он одобрительно качал головой) и другие животные. У животных были страдающие и истовые глаза героя из фильма «Коммунист».

«Орленок, орленок, взлети выше неба»[9]. Я бросал и бросал. Снег. Много снега. Целую тонну снега. Спина у меня взмокла, шапка развязалась и съехала на затылок.

Но отдохнуть я не мог. Загрязнение лилось в атмосферу, и я так мало мог сделать. Но я делал, что мог. Я почти засыпал трубу.

– Эй ты! – Меня окликнули.

Я поднял голову и с трудом разогнул натруженную спину. Уже стемнело.

– Эй, пацан! – Грубый мужской голос.

Ко мне не торопясь, ленивой походочкой деревенского драчуна шел мужик в черной дубленке. Я видел, как клубы пара слетают с его губ и запутываются в серых барашках на воротнике. Они показались мне похожими на мертвый снег.

Это был хозяин синего жигуля.

Я выпрямился и смотрел на него. Мужик подошел и возвышался надо мной, как темная башня. Глаза у него были бледно-голубые.

Страха я не чувствовал. Я хотел сказать: как же так можно? Выхлоп. Вот мне и приходится за вас Землю спасать. А я еще маленький, я уже устал.

Почему-то я думал, что мужик это не специально, а потому, что не сообразил, как это вредно. И что он будет мне даже благодарен.

Несколько секунду мужик смотрел на меня. Взгляд безразличный, словно искоса. Я понял, ему нужно объяснить, что его машина вредит природе и нельзя так делать. Он поймет, не дурак же он и не капиталист, который вредит природе из жадности.

– Дядя, нельзя… – начал я. И тут он меня ударил.

Нет, не ударил. Равнодушно стукнул предплечьем в меня, словно толкнул бревном.

Никакой боли, только глухой звук. Я упал на снег. И почувствовал удивление. За что?

Мужик сел в машину и уехал.

Во дворе наступила тишина. А я все лежал, оглушенный. «Я спасал природу, а он…» Как же так?

Потом встал, отряхнулся и пошел домой.

– С тобой все хорошо? – спросила мама, выглянув из кухни. Она что-то варила. – Ты сегодня какой-то тихий.

– Да, – сказал я.

Из окна нашей квартиры я увидел пустой двор, черное пятно выхлопа. И целую гору снега, что я накидал, спасая мир.

И неожиданно почувствовал гордость.

Я пытался, но потерпел неудачу. Пусть кто может, сделает лучше.

Мой Высоцкий

Марина Влади нравилась мне больше Высоцкого.

Актированные дни, за окном минус 45. В школу не надо. Я оставался дома и включал проигрыватель. Огромные деревянные колонки. Кажется, это был «Вега-122с». А может, «Вега-006», не помню. В такие холода стоит звонкая тишина, словно время застыло и только потрескивает, как деревянные рамы. На кухне тихо стучали ходики. Я наливал кружку теплого чая с сахаром (горячее я разводил кипяченой водой) и выбирал пластинку.

Мои суперхиты: «Песня волчицы» из «Красной шапочки» (в фильме этой песни нет, и это большое упущение), первая пластинка «Али-Баба и сорок разбойников» (особенно я любил «Старые раны», с хриплым голосом Джигарханяна), вторая нравилась мне намного меньше. Умник Али-Баба вдруг превращался в простака, не видящего дальше своего носа, а всех спасала Фатима, жена старшего брата. Мне почему-то казалась пугающей картина: светит луна, двор, обнесенный глиняной стеной, огромные кувшины с сидящими внутри разбойниками, а толстая Фатима бесшумно ходит по двору и деловито заливает в каждый кувшин кипящее масло. И разбойники умирают. Один за другим, не успев даже осознать, что происходит. Почему-то от такого «пути добра» у меня сводило затылок. Мне казалось, что, когда наступало утро, воздух светлел, Али-Баба с женой стояли и смотрели на Фатиму, спасшую их, но в их побледневших лицах не было счастья. А был