class="p1">— Согласен, — сказал я. — Начинаем с малого. Двадцать процентов молока — на переработку. Остальные восемьдесят — на завод, как обычно. Формально — мы обеспечиваем колхозников молочными продуктами из собственного сырья и реализуем незначительные излишки.

— «Незначительные», — повторила Нина. — Запомните это слово, Павел Васильевич. Оно — ваша страховка.

Я запомнил.

— Оформление, — сказала Нина. — Решение правления колхоза о создании подсобного молочного производства. Протокол собрания — нужен. Санитарное заключение — нужно. Согласование с райисполкомом — желательно. Я подготовлю повестку.

— Нина Степановна, — сказал я, — вы — лучший корпоративный юрист, которого я встречал.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Это комплимент, — пояснил я.

— Я поняла, — сказала она. — Хотя слово незнакомое.

Оборудование — вторая проблема. Точнее — первая, потому что без оборудования всё остальное не имело смысла.

Сепаратор у нас был. Старый, ручной, «Сатурн» — тяжёлая чугунная дура, которую Василий Степанович перебрал в позапрошлом году и довёл до рабочего состояния. Для домашних объёмов — годился. Для колхозной переработки — маловат. Нужен был промышленный.

Маслобойка — нужна. Формы для творога — нужны. Ёмкости для сквашивания — нужны. Термометры, марля, посуда, стеллажи для хранения — всё нужно.

В советском дефиците «нужно» — это не список покупок. Это — квест. С несколькими уровнями сложности и неочевидными ветками прохождения.

Я позвонил Артуру.

Телефон в правлении — аппарат чёрный, бакелитовый, с диском, тяжёлый, как гиря. Связь с Москвой — через коммутатор, через «барышню», через ожидание, через треск и хрипы. Советские телекоммуникации — отдельный вид искусства: чтобы поговорить по телефону, нужно сначала договориться о времени звонка, потом дозвониться до коммутатора, потом попасть на линию, потом — услышать собеседника сквозь помехи, которые звучат так, будто разговор проходит через подводный кабель эпохи Александра Второго.

Артур снял трубку на третьем гудке.

— Дорохов! — Голос — весёлый, с лёгким акцентом, который усиливался, когда Артур был в настроении. Сегодня акцент был заметен. — Давно не звонил. Случилось что?

— Случилось, — сказал я. — Нужно оборудование. Молочная переработка. Сепаратор промышленный, маслобойка, формы. Б/у — подойдёт. Новое — не потяну.

Пауза. Три секунды. Артур думал — я научился по паузам Артура определять степень сложности задачи. Три секунды — значит, решаемо.

— Прибалтика, — сказал он.

— Что — Прибалтика?

— Латвия. Рижский молочный комбинат — модернизируется. Списывают старое оборудование. Сепараторы — шведские, пятидесятых годов, но рабочие. Маслобойки — немецкие, трофейные, вечные. Формы — хрен знает какие, но есть. Я знаю человека.

Артур всегда знал человека. Это было его главное конкурентное преимущество — в мире, где «знать человека» значило больше, чем знать закон, технологию или рынок. Networking по-советски, с золотыми зубами и армянским коньяком.

— Сколько? — спросил я.

— За оборудование — копейки. Оно списанное, формально — металлолом. За доставку — дороже. Фура из Риги до Курска — это маршрут, люди, бензин, накладные. Плюс оформление — нужна бумага, что колхоз приобретает списанное оборудование для подсобного производства. Без бумаги — контрабанда.

— Бумагу — сделаю, — сказал я. — Нина подготовит.

— Нина — это парторг, которая всё проверяет?

— Она.

— Хорошая женщина. Серьёзная. — Пауза. — Дорохов, сколько ты готов заплатить за всё?

Я назвал сумму. Артур помолчал — на этот раз четыре секунды.

— Впритык, — сказал он. — Но — сделаю. Жди звонка через неделю. Может — десять дней. Рига — не ближний свет.

— Спасибо, Артур.

— Не спасибо, — ответил он. — Мясо. Осенью — двести кило, как в прошлый раз. Договорились?

— Договорились.

Повесил трубку. Подумал: экономика бартера — единственная экономическая модель, которая работает в любую эпоху. Адам Смит, возможно, расстроился бы, узнав, что его невидимая рука рынка в советских условиях выглядит как Артур Мкртчян с телефонной трубкой и блокнотом контактов.

Помещение — третья задача. Здесь я позвал Иона.

Ион Кодряну — бригадир молдавских шабашников — был из тех людей, о которых трудно написать характеристику, потому что характеристика предполагает слова, а Ион обходился минимумом. За два с лишним года в Рассветово он произнёс, по моим подсчётам, примерно столько слов, сколько средний советский трудящийся произносит за один обеденный перерыв. При этом — построил коровник, пристройку к складу, отремонтировал клуб и выкорчевал мелколесье с четырёхсот гектаров залежей. Молча.

— Ион, — сказал я, когда он зашёл в правление, — есть работа.

Он кивнул. Сел. Ждал.

— Пристройка к коровнику. Восточная стена. Помещение — метров тридцать квадратных. Утеплённое, побелённое, с водопроводом от коровниковой линии. Пол — бетон. Окно — одно, большое. Дверь — широкая, чтобы оборудование внести. Вытяжка. Слив.

Ион слушал. Не записывал — запоминал.

— Сроки? — спросил он.

— Три недели.

Он подумал. Посмотрел в окно — что-то прикинул, может, расход материалов, может — сколько людей поставить.

— Две, — сказал он.

— Две?

— Если материал есть — две недели. Бригада — четыре человека.

— Материал будет.

Он кивнул. Встал. Пошёл к двери.

— Ион.

Он обернулся.

— Спасибо.

Лёгкий кивок — и вышел. Весь разговор — минута двадцать. Идеальное совещание: постановка задачи, согласование сроков, утверждение ресурсов. Ни одного лишнего слова. В «ЮгАгро» за такое совещание потребовалось бы сорок минут, пятнадцать слайдов и один «алайнмент-колл» на следующий день. Ион — живое доказательство того, что эффективность коммуникации обратно пропорциональна количеству слов.

Ион не обманул. Бригада начала через два дня — вчетвером, с раннего утра. Кирпич — из колхозного запаса, оставшегося после строительства коровника. Цемент — Лёха нашёл через Попова, одну тонну, по «сложной схеме», подробности которой я предпочёл не выяснять. Доски на стропила — Василий Степанович снял с разобранного сарая на краю деревни, который всё равно разваливался.

Молдаване работали тихо, методично, профессионально — как работали всегда. К концу первой недели стены стояли. К концу второй — крыша, побелка, бетонный пол. Окно, дверь, вытяжка — всё на месте. Водопровод — Василий Степанович подключил за полдня, врезавшись в коровниковую линию с таким видом, будто делал это каждое утро перед завтраком.

Пристройка получилась — правильная. Небольшая, чистая, белая, с запахом свежей побелки и бетона. Антонина обошла её три раза — молча, внимательно, трогая стены, проверяя слив, открывая и закрывая дверь. На четвёртом круге — сказала:

— Хорошо.

Для Антонины «хорошо» — это как для нормального человека «великолепно, потрясающе, выше всяких ожиданий». Сдержанность — её второе имя.

Артур позвонил через двенадцать дней. Оборудование — нашёл. Сепаратор — шведский «Альфа-Лаваль», 1956 год, списан с рижского комбината, рабочий. Маслобойка — немецкая, довоенная, с ручным приводом, но Василий Степанович, по словам Артура, «такие вещи любит — поставит мотор за два дня». Формы для творога — деревянные, берёзовые, двадцать штук. Ёмкости — алюминиевые фляги, десять