правый борт, как подбитый корабль. Теперь — десять. Все — на ходу. Василий Степанович — наш механик, человек-легенда, способный воскресить любой агрегат из любого состояния, вплоть до «груды ржавого железа в овраге», — зимой довёл до ума десятый: старый МТЗ-50, списанный в соседнем хозяйстве, купленный за символические деньги, разобранный до последнего болта и собранный заново.

— Новый, — сказал Василий Степанович, похлопав трактор по капоту с нежностью, которую другие мужчины приберегают для жён и собак.

— Новый? — переспросил я, глядя на капот, который был покрашен в три разных оттенка синего, потому что одной банки краски не хватило.

— Внутри — новый, — уточнил он.

Ладно. Внутри — новый. Снаружи — произведение абстрактного искусства. Но — едет, пашет, не ломается. А это — главное.

Три комбайна — на уборку, до них ещё четыре месяца. Десять тракторов — на посевную. Сеялки — шесть штук, две из них — с боронами в агрегате. Культиваторы, плуги, дисковые бороны — весь арсенал, перебранный Василием Степановичем за зиму с той же тщательностью, с какой часовщик перебирает механизм.

По технике мы были обеспечены — впервые за три года — нормально. Не роскошно, не с запасом — но нормально. Это значило: не ждать МТС, не клянчить трактор у соседей, не подстраивать график посевной под чужое расписание. Свои машины, свои люди, свой темп.

В «ЮгАгро» это называлось «операционная автономия». Здесь — просто: «мужики, всё наше, поехали».

Совещание перед посевной — седьмого апреля, понедельник, девять утра.

В правлении: Крюков, Кузьмич, Степаныч, Митрич, Василий Степанович, Лёха. Шесть человек. Плюс я — семь. Нина заглянула, послушала пять минут, кивнула и ушла — у неё была своя посевная: повестка партсобрания, отчёт в райком, оформление «социалистических обязательств», которые мы каждый год принимали торжественно и формально, а потом спокойно перевыполняли.

Совещание длилось сорок минут. Три года назад на таком совещании было бы два часа криков, взаимных обвинений и обиженного молчания. Теперь — сорок минут. Крюков доложил план. Бригадиры взяли свои экземпляры, просмотрели, задали вопросы — по делу, без «а почему мне меньше удобрений». Василий Степанович доложил по технике: «Десять машин, все на ходу, запчасти есть, горючее — Лёха?»

Лёха кивнул:

— Горючее — через Попова. Договорился. Двенадцать тонн солярки, три — бензина. Привезут к десятому.

— Десятого — поздно, — сказал Кузьмич.

— Привезут к девятому, — поправился Лёха, покраснев. — Я уточню.

— Уточни, — сказал Кузьмич. — Десятого мне уже пахать.

Я слушал и думал: вот оно. Рабочая команда. Не «коллектив», не «бригада» — команда. Каждый знает свою роль, каждый делает свою часть, каждый — спрашивает с других. Кузьмич спрашивает с Лёхи — не потому что начальник, а потому что ему нужна солярка к девятому. Лёха краснеет — не от страха, а от профессионального стыда: пообещал и чуть не подвёл.

Три года на выстраивание этого. Три года — и вот: сорокаминутное совещание без единого конфликта. Ну, почти без единого.

— У меня вопрос, — сказал Кузьмич, когда Крюков закончил.

— Давай, — сказал я.

Кузьмич положил руки на стол — обе, большие, тёмные, с въевшейся землёй, которую никакое мыло не берёт. Этот жест я знал: так Кузьмич готовился к серьёзному разговору.

— Тридцать пять, — сказал он.

В правлении стало тихо.

Тридцать пять центнеров с гектара.

Чтобы понять, что это значит, — немного цифр. Средняя урожайность по Курской области в тысяча девятьсот восьмидесятом году — восемнадцать центнеров с гектара. Это — средняя. Есть хозяйства, которые дают двенадцать, есть — которые двадцать два. Тридцать — рекорд. Кузьмич показал его в прошлом году — и это стало одной из причин, по которой меня позвали на доклад в Курск.

Тридцать — это Курская область. Чернозём, хороший агроном, грамотный бригадир, удобрения, техника, везение с погодой.

Тридцать пять — это Краснодарский край. Кубань. Где климат мягче, осадков больше, вегетационный период длиннее, а чернозём — не просто чернозём, а — «суперчернозём», гумусовый горизонт в полтора метра.

Тридцать пять в Курске — это как пробежать стометровку за десять секунд. Технически возможно. Практически — единицы.

Кузьмич хотел быть одним из единиц.

— Иван Михайлович, — начал Крюков.

По полному имени-отчеству. Это значило — разговор серьёзный и Крюков не согласен. Когда Крюков был согласен, он говорил «Кузьмич». Когда не согласен — «Иван Михайлович».

— Тридцать пять — это Краснодар, не Курск, — сказал Крюков.

— А тридцать — тоже было «не Курск», — ответил Кузьмич. — Три года назад.

— Три года назад было двадцать два. Двадцать два до тридцати — это восемь центнеров за два сезона. Тридцать до тридцати пяти — это пять центнеров, но каждый из этих пяти даётся втрое тяжелее. Закон убывающей отдачи.

— Закон чего? — спросил Кузьмич.

— Убывающей отдачи, — повторил Крюков. — Это значит: чем выше поднимаешься, тем больше усилий на каждый следующий шаг.

— Знаю, как это работает, — сказал Кузьмич. — На своих ногах. Не из книжки. — Он повернулся ко мне. — Палваслич. Я не говорю — по всей бригаде. По всей бригаде — тридцать два, может, тридцать три. Но участок — двести гектаров на южном склоне, лучший чернозём — там я тридцать пять возьму. Если дадут то, что нужно.

— Что нужно? — спросил я.

— Микроэлементы, — сказал Кузьмич. — Иван Фёдорович мне объяснял: бор, марганец — это последний кусок, которого не хватает. Азот есть, фосфор есть, калий есть. А микроэлементов — нет. Вот и потолок.

Я посмотрел на Крюкова. Крюков — молчал. Это было красноречивее любых слов: агроном, который три года назад прятал тетрадь, научил бригадира говорить «микроэлементы» и «бор» — и теперь этот бригадир использует его же аргументы против него.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — у нас есть микроэлементы. Десять тонн из областного фонда. Борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка. Это — достаточно?

Крюков помолчал. Вздохнул.

— Достаточно, — сказал он.

— Тогда — вопрос, — продолжил я. — Если мы выделяем Кузьмичу двести гектаров под усиленную подкормку микроэлементами — это реально даст тридцать пять?

Крюков думал. Долго — секунд пятнадцать, что для совещания — вечность. Степаныч смотрел на Кузьмича с выражением, которое я мысленно классифицировал как «уважительное недоверие». Митрич — молчал, как обычно, но глаза — внимательные.

— Реально, — сказал наконец Крюков. — Теоретически. На южном склоне, при условии нормальных осадков, при полной дозе основных удобрений плюс микроэлементная подкормка в фазе кущения и в фазе выхода в трубку — бор и марганец по листу — тридцать пять возможны. Но.

— Опять «но», — сказал Кузьмич.

— «Но» — это моя работа, — ответил Крюков. — «Но» первый: погода. Если июль будет сухим, как в семьдесят