Восемнадцать копеек — государственная закупочная цена, первый сорт, жирность три и шесть. Хорошее молоко, свежее, из нового коровника с танком-охладителем. Завод его принимает, перерабатывает и выпускает масло, сметану, творог. Масло в магазине стоит три рубля шестьдесят копеек за килограмм.

Антонина обвела это число дважды. Тремя рублями шестьюдесятью копейками — и восемнадцатью копейками. Между ними — пропасть, в которой лежат деньги. Чужие деньги. Наши — потенциально.

— На килограмм масла, Палваслич, нужно примерно двадцать литров молока, — говорила Антонина. — Двадцать литров по восемнадцать копеек — это три рубля шестьдесят. — Она ткнула пальцем в тетрадку. — Ровно столько, сколько стоит кило масла в магазине. Но это — закупочная цена молока. А переработка? А торговая наценка? Завод получает масло почти бесплатно — по себестоимости сырья. Вся маржа — у них.

Она не сказала «маржа». Она сказала «разница». Но я услышал «маржа» — потому что именно это и было.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — а если мы делаем масло сами?

— В том и вопрос, — ответила она. — Сепаратор у нас есть. Старый, ручной, Степанович чинил в прошлом году — работает. Маслобойку — можно достать. Формы для творога — вообще копейки, деревянные прессы, любой плотник сделает. Помещение — пристройка к коровнику, её только утеплить и побелить.

Она говорила — и перелистывала тетрадку. На следующей странице — расчёт. Не бизнес-план, нет. Бизнес-план — это PowerPoint на двадцать слайдов с юнит-экономикой и графиком окупаемости. У Антонины — столбик цифр, написанных карандашом, с поправками, зачёркиваниями и одним жирным подчёркиванием: «280 ₽/мес — чистая прибыль (минимум)».

Двести восемьдесят рублей чистой прибыли в месяц. Это — если перерабатывать хотя бы двадцать процентов нашего молока в масло и творог и продавать на колхозном рынке в райцентре по рыночным ценам. Двести восемьдесят рублей — это зарплата хорошего инженера. Каждый месяц. Из воздуха — вернее, из молока, которое мы и так производим.

Я смотрел на тетрадку и думал: вертикальная интеграция. Контроль цепочки создания стоимости — от коровы до прилавка. Это ровно то, о чём мечтали в «ЮгАгро», когда обсуждали стратегию вертикального роста: не продавай сырьё — продавай продукт. Маржинальность сырья — минимальная, маржинальность продукта — в разы выше. Это было верно для агрохолдинга две тысячи двадцатых годов, и это так же верно для советского колхоза тысяча девятьсот восемьдесят первого.

Антонина ничего не знала про вертикальную интеграцию. Она знала про молоко, про масло и про то, что разница между восемнадцатью копейками и тремя шестьюдесятью — это «потерянная прибыль». Её слова. Не мои.

Хорошие предприниматели, подумал я, не читают учебников по маркетингу. Они считают. И приходят к тем же выводам — только без терминологии.

— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Сколько времени тебе нужно, чтобы это запустить?

Она подняла голову — и в глазах было то выражение, которое я видел у неё ровно один раз: когда мы открывали новый коровник и она впервые прошла по чистому, светлому, пахнущему побелкой помещению с молокопроводом и секционными стойлами. Выражение — «наконец-то».

— Месяц, — сказала она. — Если поможете с оборудованием.

— Помогу, — сказал я.

Но перед тем как помогать с оборудованием, нужно было решить вопрос посерьёзнее.

Вопрос назывался: а можно ли?

В советской экономике «можно» и «нельзя» — понятия не юридические, а ситуативные. Формально — можно почти всё, что не запрещено прямым постановлением. На практике — нельзя почти ничего, что не одобрено конкретным человеком на конкретном уровне. Между «формально можно» и «практически нельзя» — зона, в которой живёт девяносто процентов советской хозяйственной деятельности. Зона тумана. Зона «на ваше усмотрение, но если что — вы предупреждены не были».

Переработка молока при колхозе. Звучит безобидно. Колхоз производит молоко, колхоз из молока делает масло, колхоз масло продаёт. Логика — простая. Юридическая основа — тоже: типовой устав сельскохозяйственной артели допускает «подсобные производства» и «подсобные промыслы» при колхозах. Масло, сметана, творог — это переработка собственного сырья, то есть — подсобное производство. Законно.

Но.

Всегда есть «но».

«Но» номер один: объёмы. Подсобное производство — это когда бабушка из своего молока дома сбивает масло и несёт на рынок. Это — личное подсобное хозяйство, никто слова не скажет. А когда колхоз как юридическое лицо организует переработку, ставит оборудование, нанимает людей и продаёт продукцию на рынке — это уже не «подсобное», это — производство. И на производство нужны санитарные разрешения, согласование с райисполкомом, одобрение плановой комиссии. Бюрократическая воронка, в которую можно войти и не выйти.

«Но» номер два: цены. Продавать масло на колхозном рынке по рыночной цене — можно. Колхозный рынок — единственное место в советской экономике, где цены определяются спросом и предложением, а не Госкомцен. Это — легально. Но если объёмы станут заметными, кто-нибудь обязательно заинтересуется: а не подменяет ли колхоз «Рассвет» функции государственного молочного завода? Не занимается ли он, прости господи, частнопредпринимательской деятельностью под вывеской колхозного подсобного хозяйства?

Статья сто пятьдесят три Уголовного кодекса РСФСР. Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм. До пяти лет.

Я знал эту статью не из юридического образования. Я знал её из истории — из того, что случилось с советскими «цеховиками» в семидесятые и восьмидесятые. Люди, которые делали ровно то, что собиралась делать Антонина, — только масштабнее, — садились. Не все. Но достаточно, чтобы задуматься.

Значит — аккуратно. Значит — в рамках. Значит — Нина.

Нина Степановна выслушала меня с тем выражением лица, которое я за три года научился читать безошибочно: «Павел Васильевич, я вас уважаю, но вы опять что-то придумали, и мне сейчас предстоит выяснить, не посадят ли нас за это.»

Она не сказала этого вслух. Она сказала:

— Покажите мне документы.

Я положил перед ней тетрадку Антонины — для общей картины — и папку, которую подготовил за два дня: выписки из типового устава, пункт о подсобных производствах, ссылки на постановления Совмина о развитии личных подсобных хозяйств и колхозной торговли, копию санитарных норм для молочной переработки.

Нина читала двадцать минут. Молча. Перелистывала, возвращалась, перечитывала. Один раз достала свой блокнот и что-то записала — коротко, одну строчку.

— Юридически — чисто, — сказала она наконец. — Подсобное производство при колхозе. Устав допускает. Реализация через колхозный рынок — допускается. Но.

Нина тоже знала это «но».

— Объёмы нужно держать в рамках, — продолжила она. — Не больше, чем перерабатываем для внутреннего потребления колхоза, плюс излишки — на рынок. Именно «излишки». Это ключевое слово. Если мы начнём производить масло в промышленных объёмах — это уже не подсобное производство.