Курск, не держать. Гаврилов говорил об этом без жалоб — констатировал, как констатируют климат: вот такая погода, и с ней надо работать.

— У вас молодёжь держится? — спросил он.

— Держится, — сказал я. — Не вся, но — лучше, чем три года назад.

— За счёт чего?

— Зарплата. Жильё — один дом построили в семьдесят девятом, ещё один планируем. Работа — с результатом: люди понимают, зачем работают. Это — важнее, чем кажется.

Гаврилов подумал.

— Зарплата — это фонд, — сказал он. — Фонд — это план. План — это норматив. Норматив — это выше нас.

— Норматив — это потолок, — согласился я. — Но фонд материального поощрения — отдельная статья. Туда идёт часть сверхплановой прибыли. Там — манёвр есть.

— Где читали?

— В постановлении Совмина тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Он поднял бровь. Я понял — не все читают постановления Совмина. Это, в принципе, понятно: читать их — то ещё удовольствие. Но иногда там встречаются полезные вещи.

— Дайте реквизиты, — сказал Гаврилов.

— Дам. — Я сделал пометку в блокноте.

Медведев, который сидел через два человека, поймал мой взгляд и кивнул: слышал, записал. Правильный парень.

Пожилой председатель с медалями — его звали Харченко, из «Победы» — ел щи, молчал, но слушал. Это тоже информация: человек, который молчит за столом, не значит, что ему неинтересно. Иногда — наоборот.

После обеда, когда делегация собиралась к машинам, Харченко подошёл ко мне.

— Дорохов, — сказал он. — Скажи мне прямо. Это у тебя — уникальный колхоз или — можно повторить?

— Можно повторить, — сказал я. — Не всё сразу. По частям.

— Что — в первую очередь?

Я подумал секунду.

— Агроном. Найдите хорошего агронома и не мешайте ему работать. Это — первое.

Он кивнул. Медали снова звякнули — тихо, как маленький колокол.

— Спасибо, — сказал он. И пошёл к «газику».

Вторая делегация появилась через девять дней.

На этот раз — из самого Курска. Не председатели — методисты обкомовского отдела, которые собирали «передовой опыт» для методических материалов. Четыре человека с блокнотами и деловым видом людей, у которых план по «передовому опыту» такой же, как у меня план по зерну: надо выполнить.

Я им рассказал. Они записали. Один фотографировал — плёночным аппаратом, без согласования со мной, что по-хорошему не очень правильно, но — пусть. Фотографии коровника в методическом материале обкома — это реклама, которую я бы за деньги не купил.

Третья делегация — через неделю. Из Льговского района, восемь человек.

Четвёртая — ещё через пять дней.

К середине марта у меня появилось устойчивое ощущение, что «Рассвет» превращается в туристический объект.

Кузьмич пришёл в правление в среду, когда очередная группа — на этот раз из Фатежского района, семь человек — только уехала, и я сидел за столом с чашкой остывшего чая и думал о том, что сегодня успел сделать из реальных дел. Список был неутешительным.

— Палваслич, — сказал Кузьмич, закрыв за собой дверь.

— Кузьмич, — сказал я.

— Разговор есть.

— Садись.

Он сел. Снял шапку, положил на колени. Это был знак: разговор серьёзный. Шапку на колени Кузьмич клал только когда собирался сказать что-то важное.

— Значит, так, — начал он. — Вчера приезжали из Обоянского. Сегодня — из Фатежского. Завтра, говорят Нина, ещё кто-то едет. Это — хорошо. Ты молодец. Я понимаю.

— Но, — сказал я.

— Но, — согласился Кузьмич. — Палваслич. У меня бригада. Апрель — через три недели. Мне сейчас надо — люди, план, семена, удобрения. Мне надо Крюкова на поле, а не на экскурсии. Мне надо тебя — в правлении, а не с делегациями. Когда пахать будем, Палваслич?

Это была совершенно справедливая претензия, выраженная с кузьмичёвской прямотой. Без обид, без лишних слов. Просто: вот проблема, вот я, вот ты, давай решать.

Я поставил чашку.

— Ты прав, — сказал я.

— Знаю, что прав.

— Поэтому. — Я взял блокнот. — Делегации — два раза в месяц, не чаще. По вторникам, с десяти до четырёх. Всё остальное время — работа. Кто хочет приехать в другое время — приедет в следующий вторник.

Кузьмич подумал.

— Две в месяц — это ещё терпимо, — признал он.

— Ага. Крюков — в поле по расписанию. На делегациях — только если агрономический вопрос, иначе — я сам объясняю общую часть, детали — по телефону потом.

— Это разумно, — сказал Кузьмич.

— Я рад, что ты так считаешь.

Он надел шапку — разговор закрыт — и встал.

— Палваслич.

— Что?

— Я понимаю, зачем это всё. Область смотрит. Надо показывать. — Пауза. — Только — не забывай, что показывать нужно то, что работает. А работает — когда работают.

Это была кузьмичёвская мудрость. Краткая, точная, неопровержимая.

— Не забуду, — сказал я.

Он кивнул и вышел.

Я записал в блокнот: «делегации — 1-й и 3-й вторник месяца. Без исключений».

Под этим — жирная черта.

Тополев приехал в последнюю субботу марта — без предупреждения, на «козлике» с облезлым бортом, который, судя по звуку двигателя, доехал из Рассошного на одном только тракторном упрямстве. Сам — в рабочей куртке, без галстука, с папкой под мышкой.

Я как раз возился с квартальным отчётом, когда Люся заглянула в кабинет:

— Там приехал один. Из Рассошного. Говорит — Тополев.

— Зови.

Тополев вошёл — и я отметил сразу: другой. Не тот Тополев, который год назад сидел у меня в кабинете и смотрел как студент на преподавателя. Этот — прямее. Увереннее. С видом человека, который что-то сделал и хочет об этом рассказать.

— Сергей Ильич, — сказал я. — Садись. Чай?

— Если можно, — сказал он.

Люся принесла чай. Тополев открыл папку — там были листки с цифрами, написанными от руки. Положил передо мной.

— Смотрите, Павел Васильевич.

Я посмотрел.

Цифры были хорошие. Не блестящие — хорошие. Бригада Сидорова, которую Тополев в прошлом году поставил на подряд — первая и пока единственная в «Знамени труда», — дала двадцать центнеров. Было семнадцать. Рост — восемнадцать процентов за один сезон.

— Семнадцать → двадцать, — сказал я.

— Двадцать и две десятых, — поправил Тополев. — Я округлять не стал.

Я поднял голову. Он смотрел на меня — без гордыни, но с удовлетворением. Это правильная интонация: не «смотрите, как я могу», а — «смотрите, что получилось».

— Молодец, Сергей Ильич.

— Сидоров — молодец, — ответил он. — Я только схему дал.

— Схему ты дал, — согласился я. — Но схему надо было дать правильно. Это ты тоже сделал.

Тополев чуть улыбнулся — коротко, по-деловому.

— Хочу в этом году ещё бригаду, — сказал он. — Вторую. Калинину — бригадир хороший, давно работает, ему только — схема нужна и уверенность, что не накажут, если вдруг