приняла эту часть ее памяти за кошмары. Александра плохо спала, день и ночь для нее слились воедино, и она посчитала разговор галлюцинацией. Но теперь я уверена: Александра узнала отца, попыталась его позвать и тем самым подписала себе смертный приговор.

Ермаков сжал кулаки. Его лицо закаменело. Он молчал, пристально глядя на меня, будто пытался понять, не обманула ли я его и не разыграла ли спектакль.

Велес тяжело вздохнул, не сомневаясь в правдивости моих слов. Если он также считывал память предметов, то сталкивался с тем, что эмоции жертв захлестывают настолько, что ощущаешь их как свои. А я все, что касалось Александры, воспринимала близко к сердцу.

— Велес Алексеевич, — я повернулась к мужчине, — вы можете считывать мысли, чувствовать эмоции тех, кому принадлежали вещи? Что вы испытываете, когда заглядываете в сознание другого человека? Видите ли вы его истинные намерения?

Эхомаг покачал головой. На его лице промелькнула легкая печальная улыбка.

— Мой дар ограничен, госпожа Витте. Я могу считывать отпечатки прошлого с предметов, видеть события, связанные с ними, слышать голоса и чувствовать отголоски эмоций. Но проникнуть в сознание человека мне не под силу. Чужие мысли доступны лишь менталистам — а это еще более редкий дар, чем эхомагия.

Я хотела продолжить распросы, но Ермаков приложил палец к губам, давая понять, что следует помалкивать. Очевидно, господин Игнатьев был посвящен не во все тайны, а мои способности простирались дальше, чем умения эхомага из Тайной канцелярии.

— Понятно, — я кивнула. — А как мне научиться контролировать дар? Иногда я считываю прошлое предметов, когда совсем этого не хочу. Это сказывается на моем здоровье, вызывает постоянное истощение.

Велес задумался, уставившись вдаль, словно выискивая ответы в глубинах памяти.

— Эхомагия — поток энергии, — ответил он спустя некоторое время. — В вашей власти остановить его и управлять им. Вы ведь учились в Магической академии наук, значит, понимаете, как взаимодействовать с силой, что течет внутри вас. Принцип тот же. Больше медитируйте, погружайтесь в себя, чтобы почувствовать магию, текущую по вашим каналам. Работая с памятью предметов, всегда концентрируйтесь на конкретном вопросе. Лучше заранее знать, что смотреть. Обычно мы имеем дело с вещами, найденными на месте преступления. Прежде чем изъять предмет, следователи тщательно описывают, где и при каких обстоятельствах его нашли. Эти знания становятся подспорьем — тогда не приходится тратить лишние силы и перелопачивать кучу ненужной информации. Носите перчатки постоянно: они помогают защититься от случайных считываний. Остальное придет с практикой. Наш дар — большая ответственность, порой бремя. Берегите себя. Старайтесь не принимать близко к сердцу все, что видите.

— Спасибо, — искренне поблагодарила мужчину.

Игнатьев кивнул, принимая благодарность, забрал сверток и направился к выходу, а Ермаков задержался, намереваясь продолжить разговор. Он выудил из кармана камзола и положил на край стола серебряное колечко, которое я сразу узнала. Александра носила его с детства и никогда не снимала, пока не угодила в тюрьму.

Я поначалу потянулась к вещи, которую бывшая хозяйка тела считала частью себя. Оно могло предоставить недостающие фрагменты памяти из прошлого Александры, но работа с ним требовала времени и сил. А я слишком вымоталась после проверок. Еще один поток информации могла и не выдержать.

— Я подумал, что будет лучше, если кольцо останется у вас, — сухо произнес дознаватель. — Оно находилось на Александре в момент ареста. Нам пришлось изъять все вещи. Ценности для следствия оно не представляет, а вам, полагаю, пригодится. Еще я принес книгу. — Вслед за украшением Ермаков достал из внутреннего кармана камзола «Историю Российской империи». — Ознакомьтесь. Думаю, книга вам пригодится. Но сперва я хотел бы узнать о вашем мире. Расскажите о себе, о своей профессии. Вы — реставратор? Что именно делали?

Я опасливо посмотрела на кольцо, не решаясь сразу взять его в руки. Интерес старшего дознавателя был понятен, но впервые он предложил что‑то взамен, а не только требовал ответы.

Скрывать я ничего не собиралась, поэтому рассказала о своей работе и образовании, осторожно затронув знания по химии и физике и их практическому применению в реставрации.

— Моя работа прежде всего — глубокий анализ, — пыталась я упрощенно объяснить. — Каждый предмет — это история. Мне нужно понять, что с ним случилось за века, почему он изменился и как вернуть ему прежний облик. Поиск фактов, изучение архивов, работа с документацией — все это часть моей работы. Вы ведь расследуете преступления? Я занимаюсь схожими задачами, только мои враги — время и разрушение. Моя цель — собрать доказательства, которые покажут: передо мной подделка или подлинник.

Ермаков слушал внимательно, глаза его горели жадным интересом. Моя профессия, обыденная в прошлом мире, здесь приобретала иной вес. Я говорила об анализе, рентгенографии, спектрометрии и других методах — о том, как научные инструменты способны подтвердить выводы и помочь в работе. Там я пользовалась продуктами технических достижений, а этом мире сложные механизмы и реагенты могла заменить магия и одаренные специалисты.

— То есть вы можете по фрагменту определить возраст, подлинность и историю предмета? — подытожил он с удивлением.

— Не по одному фрагменту, а по комплексному анализу, — поправила я. — В прошлом меня считали первоклассным специалистом и обращались за консультациями со всех уголков страны. Дар эхомагии лишь усилил мои способности, но важнее всего — бесценный опыт и мышление, способность собрать историю вещи по кусочкам и обнаружить то, что ускользнуло от внимания от других.

— Это делает вас ценным специалистом, — задумчиво признал Ермаков. — Глава Тайной канцелярии крайне заинтересовался вашим делом. И тем, что вы — попаданка. Готовьтесь: в ближайшее время вас ждет личная встреча.

Да уж — в отсутствии новостей есть своя прелесть. После ухода Ермакова я измучилась переживаниями и ожиданием. Оговорка Игнатьева о том, что он не способен считывать прошлое живых людей, ясно указывала на особенность моего дара.

Неудивительно, что князь Ушаков заинтересовался мной. От этой встречи зависело мое будущее. Если дознаватель — лишь винтик в системе, то глава — ее центр, и каждое слово в разговоре с ним следовало взвесить, если я не хотела оказаться в застенках или работать до полного истощения, пока дар не сотрет меня как личность.

Я не питала иллюзий относительно последствий погружения в чужое сознание. Вряд ли меня будут просить считывать воспоминания добропорядочных граждан. Скорее всего, речь пойдет о закоренелых преступниках с аморальными поступками.

Как следствие этого — постоянный надзор