кружилась, а легкое платье струилось по хрупкой фигурке, подчеркивая стройные изгибы.

Девушка была так счастлива, покупая это платье, полная восторга и предвкушения предстоящего бала, где они с Николаем собирались объявить о помолвке. Каждый стежок, каждая складочка сияющей ткани хранили отпечаток неподдельной радости.

А затем картинка изменилась, наполнившись пронзительным ужасом. Роскошный бальный зал, гости, чьи лица искажены страхом. Обвинения, звучащие как раскаты грома.

Отец, с презрением осуждающий за предательство. И Николай, сногсшибательный аристократ, в которого так легко влюбиться. Его глаза полны отвращения и порицания.

— «Я не желаю иметь ничего общего с заговорщиками, Александра!» — слова, пропитанные ядом предательства, до самого конца отдающиеся болью в сердце.

Меня накрыло глубоким жгучим отчаянием. Сердце сжалось от чужой боли и острого осознания, как в одночасье рухнул ее мир.

— Александра была так счастлива, — прошептала я дрожащим голосом. — Она покупала это платье с такими надеждами. Ее мысли были только о Николае и предстоящей свадьбе. А потом… Он отвернулся от нее, предал. — Я посмотрела на Ермакова сквозь пелену подступивших слез. — Как можно было так безжалостно сломать ее жизнь? Она не понимала, что происходит. Не понимала, отчего вы так жестоки. И падала… Падала в пропасть отчаяния. Знаете, она умерла задолго до того, как ее отравили. И вы тоже приложили к этому руку.

Я вновь провалилась в воспоминания бедной девушки, стараясь больше узнать о том, что произошло в тюрьме.

Она позвала его. Услышала родной голос и позвала в надежде, что он откликнется, придет на помощь.

— Папа, пожалуйста! Я ничего не сделала. Это чудовищная ошибка. Прошу, помоги мне! — девушка прильнула к железной двери с зарешеченным окошком, через которое в камеру попадали скудные звуки.

— Довольно притворства, Александра. Я подозревал, что ты способна на предательство. Ты всегда была другой, жаждала приключений. Теперь же пожинаешь плоды своей подлости, — расслышала она ответ родного человека, в голосе которого звучало лишь осуждение.

Александра плохо видела от бесконечных слез. Она еле добрела до лежанки и рухнула, больно ударившись затылком об холодную стену.

В чем я виновата? — задавалась бедняжка одним и тем же вопросом, страдая от глубокой обиды и слепой любви. Я всегда старалась быть идеальной дочерью, училась, развивала семейный дар, чтобы привлечь его внимание, заслужить скупую похвалу. Но отец всегда был холоден и вечно чем-то недоволен.

Вынырнув из пелены воспоминаний, я сухо озвучила неприглядную правду:

— Георг Витте осуждал дочь и говорил с ней, как с преступницей. Он будто не знал ее совсем, отвергал безусловную любовь, которую она дарила отцу, выискивал недостатки. А это обвинение… Он будто только того и ждал, когда девушка оступится, совершит ошибку, чтобы прилюдно унизить и избавиться от обузы. Не понимаю, как можно ненавидеть собственного ребенка? — с болью в голосе обратилась я к дознавателю, но он оставался безучастным, словно давно оброс броней и научился отгораживаться от чужих страданий.

Ермаков молча пододвинул железную помятую кружку с отполированной до блеска ручкой и верхним краем, которого касались сотни губ сгинувших в тюрьме заключенных.

Два видения подряд серьезно меня измотали. Сил практически не осталось, но я должна была доказать, что сумею помочь, а потому решительно взяла кружку и сжала в ладонях.

Кухонная тюрьма не отличалась чистотой: грязные столы, прогорклый запах жира и затхлая еда. Стражник, грузный мужчина с рыжими усами, зачерпнул половником бледно‑коричневое варево с кусками яблок и груш и плеснул его в кружку. Затем поставил кружку на поднос рядом с похлебкой, прихватил краюху хлеба и ложку, которую вытер о собственную штанину.

Он неспешно пошел по коридору мимо лязгающих дверей камер, караулки и охранного поста. Дежурный кивнул ему и что‑то спросил; они оба рассмеялись. После стражник продолжил путь и остановился в укромном закутке.

За поворотом стражи его не видели, поблизости никого не было — идеальный момент. Мужчина запихнул хлеб в карман, затем достал из‑за пазухи флакон с синеватой жидкостью и вылил содержимое в кружку. Раствор на мгновение помутнел, но быстро вернул прежний цвет, не оставляя никаких следов.

Мужчина принес поднос в камеру Александры и поставил его на стол. Девушка валялась на топчане, отвернувшись к стене и ни на что не реагировала. Стражник захлопнул дверь, оставив зарешеченное окошко приоткрытым. Потоптавшись у входа, он сделал вид, что ушел, а сам тихо вернулся, чтобы понаблюдать.

Изможденная Александра с трудом поднялась, доплелась до стола и нехотя поковырялась в тарелке. Компот же она выпила залпом и отставила кружку, утерев остатки влаги с уголков рта.

Почти сразу лицо девушки исказилось гримасой ужаса. Она схватилась за горло, отчаянно силясь вдохнуть. Глаза расширились — она осознала приближающуюся смерть. Тело содрогнулось в конвульсиях, и бедняжка рухнула на пол.

Меня прошиб холодный пот и сердце сжалось от ужаса. Я резко отбросила кружку, которая со звоном покатилась по полу. И тоже схватилась за горло, ощущая удушье и неотвратимость. Казалось, я вместе с Александрой переживаю жуткую агонию. Видение было слишком реальным и страшным.

— Стражник, — выдавила я сипло. — Он подсыпал яд в компот. Прямо в тюрьме, после того как перекинулся парой слов с дежурным. Он убийца, и до сих пор на службе! — Я посмотрела на Ермакова гневно. — Как вы могли допустить такое? Что, если моя жизнь в опасности? Вы понимаете, что преступник действовал у вас под носом? Он, должно быть, все еще несет службу и насмехается над вами.

Лицо Ермакова исказилось в болезненной гримасе. Я кожей чувствовала, как внутри него бушевал ураган ярости и острое, обжигающее осознание собственной ошибки.

Опытный дознаватель допустил, чтобы убийство произошло у него под боком — болезненный удар по гордости и профессионализму. Его глаза потемнели, взгляд стал жестким, колючим. Но мне уже было все равно. Я потратила последние силы на видение и молча обмякла, завалившись на кровать.

— Бехтерева, сюда! Немедленно! — прогремел голос дознавателя сквозь пелену тумана, липкие щупальца которого обволакивали сознание.

Мир быстро померк, и я отключилась, раздавленная шокирующими видениями. Проспала больше суток, не без помощи доктора, которого несколько раз видела в редкие проблески сознания.

Пришла в себя отдохнувшей, с каким‑то чувством выполненного долга. Я не сомневалась: мне удалось достучаться до Ермакова.

Уверена, он уже проверил каждого стража, дежурившего в тот злополучный день. А грузный мерзавец, безжалостно погубивший молодую жизнь, должно быть, уже поет, как соловей, на допросах.

Каким жестким может быть старший имперский дознаватель, если его довести,