нас в покое? Да?

Рука Вани замирает в воздухе. Он смотрит на меня, губы дергаются, и в конце концов он кивает:

— Да. Но не так, как ты думаешь. Я не покупаю тебя. Я просто хочу, чтобы он остановился, чтобы он больше не мучил тебя. Я… — Ты просто не веришь мне, да? — перебиваю я его, слезы катятся в волосы на виске. — Мама твоя говорит, что я пришла за домом и за деньгами, и ты в глубине души тоже так думаешь, правда? Поэтому ты думаешь, что можно отдать землю и получить меня, да?

— Нет! Соня, послушай меня! — он хватает мою руку, сжимает крепко-крепко. — Я никогда так не думал! Я просто боялся, что Алексей не остановится, что он доведет тебя до того, что ты не выдержишь и уйдешь. Я могу потерять все что угодно, кроме тебя. Этот рудник для меня даже меньше пылинки по сравнению с тобой. Я просто…

— А почему ты мне не сказал сразу? — я смотрю ему прямо в глаза. — Почему звонил тайком от меня, скрывал? Ты действительно думаешь, что я уйду, если узнаю, что ты все берешь на себя? Ты действительно думаешь, что я та женщина, которая бежит при первой проблеме?

— Я боялся, что ты уйдешь! — голос его становится хриплым, большой палец трет тыльную сторону моей руки. — Я каждый день вижу, как ты переживаешь, я не хочу добавлять тебе еще больше головной боли. Я сам разберусь со всеми проблемами, тебе не нужно ничего знать.

Я смотрю на него, на его синяк, на его красные от бессонницы глаза, и у меня в груди становится так кисло и больно, как будто кто-то сжимает сердце рукой. Я знаю, он это все делает для меня, но мне все равно больно. Восемь лет мы ждали друг друга, наконец-то были вместе, а он все равно не верит, что я не уйду, что я не из тех, кто убегает от проблем.

— Вчера я слышала, как ты сказал Алексею: «если она уйдет, рудник я все равно тебе отдам». — Я делаю глубокий вдох, голос мой дрожит. — Ваня, в твоих глазах я всегда буду просто вещью, которую можно обменять, купить и продать, правда?

Лицо Вани сразу становится белым как бумага. Он садится на корточки у кровати, крепко-крепко сжимает мою руку, и я вижу — слезы капают из его глаз на моё одеяло.

— Не говори так, Соня, не говори так, пожалуйста. Я не это имел в виду… я просто слишком сильно боюсь потерять тебя… я…

Он за всю жизнь я ни разу не видела, чтобы он плакал. Восемь лет назад, когда я впервые пришла в их дом, он всегда был спокойный, уверенный в себе, даже когда они с Алексеем дрались из-за меня, он не показывал никаких эмоций. А сейчас он плачет, как маленький мальчик, который потерял свою самую любимую игрушку.

У меня сердце разрывается от боли и нежности одновременно. Я поднимаю руку, касаюсь его щеки — щетина царапает ладонь, точно так же, как в первый раз, восемь лет назад, когда я случайно коснулась его.

— Я не уйду. — Я говорю ему, и слезы мои тоже капают на его волосы. — Я восемь лет ждала, чтобы быть с тобой. Зачем мне куда-то уходить? Я никогда не хотела ничего другого, кроме как быть с тобой.

Ваня сразу кидается ко мне, обнимает меня так крепко, что я даже дышать не могу, он прячет лицо у меня в ямке на шее, и плечи его трясутся от рыданий:

— Я неправ, Соня, я неправ, прости меня… я больше никогда ничего не скрою от тебя, только не уходи, пожалуйста… только не уходи…

Я обнимаю его в ответ, глажу по спине, слезы мои пропитывают его волосы:

— Я не ухожу, я не ухожу, мы больше никогда не расстанемся.

Мы так обнимаемся долго-долго, не знаю сколько прошло времени, как вдруг снаружи снова раздается стук в дверь — негромкий, вежливый, но очень настойчивый.

Ваня сразу поднимает голову, вытирает слевы, поправляет одежду и укрывает меня получше одеялом:

— Лежи, я открою. Это наверняка опять репортеры, я их выгоню.

Он доходит до двери, берется за ручку, открывает щелку — и оттуда раздается знакомый старческий голос: это наша старая домработница бабушка Марфа. Она говорит тихо:

— Ваня, можно войти? Мне нужно поговорить с Соней, это очень важно, про Алексея.

Ваня на секунду замирает, потом отходит в сторону и пропускает ее внутрь. Бабушка Марфа входит, несет в руках старый кожаный блокнот, обернутый в тряпку, волосы у нее совсем белые, ноги дрожат, когда она подходит к моей кровати. Она видит, что я уже проснулась, вздыхает глубоко и достает блокнот, кладет мне на подушку:

— Соня, это блокнот твоей мамы. Она оставила его мне еще перед смертью, сказала отдать тебе только тогда, когда ты наконец уйдешь от Алексея и будешь с Ваней. Я долго ждала этого дня. Тут все написано — почему Алексей так отчаянно хотел на тебе жениться, почему он теперь так пытается разлучить вас.

Я замираю, протягиваю руку к блокноту — обложка старая, потертая, именно такая, как любила моя мама. Я поднимаю глаза на бабушку Марфу:

— Это мамин? Мама умерла двадцать лет назад, что она могла мне написать?

Бабушка Марфа снова вздыхает, садится на стул рядом с кроватью, смотрит на меня и говорит фразу, от которой я леденею вся:

— Твоя мама еще тогда договорилась с отцом Вани — ты выйдешь за Ваню. Это Алексей все подстроил. Он узнал, что у твоей мамы есть доля в руднике, заставил твоего папу отдать тебя ему. Он украл тебя у Вани еще тогда, много лет назад.

Я не могу даже дышать, блокнот чуть не выпадает из рук:

— Не может быть… как это…

Ваня стоит у двери, он тоже замер, голос его изменился до неузнаваемости:

— Бабушка Марфа, это правда? То, что вы говорите?

— Конечно правда. Я тогда еще работала у вас в доме, все видела все слышала. Твой папа был должен отцу Алексея большой долг, тот и воспользовался этим, заставил твоего папу переменить решение. Твоя мама до самой смерти не могла простить этого, оставила тебе эту записку — ждала, что ты когда-нибудь узнаешь правду и будешь