class="p1">— Да, Коба. Хотел обсудить испанский вопрос. Французы давят, требуют определиться с позицией.

Испания. Гражданская война. Сергей напряг память — что там происходит в июле тридцать шестого? Мятеж Франко, республиканцы против националистов. СССР поддержит республиканцев, но война будет проиграна.

— Что предлагаешь? — спросил он.

— Помочь республиканцам. Техника, советники, добровольцы. Нельзя отдавать Испанию фашистам.

Логика понятна. Но Сергей знал: вмешательство не поможет. Республиканцы проиграют, ресурсы будут потрачены впустую.

— Помочь — да, — сказал он медленно. — Но в меру. Не втягиваться глубоко. Нам нужно думать о своих границах, о своей армии. Испания далеко.

Молчание. Молотов обдумывал.

— Это… неожиданная позиция, Коба.

— Почему?

— Ты всегда говорил о международной солидарности, о борьбе с фашизмом.

— Говорил. И сейчас говорю. Но солидарность — это одно, а разбазаривание ресурсов — другое. Помочь — да. Втянуться в чужую войну — нет. Ты понимаешь разницу?

Снова пауза.

— Понимаю, — сказал Молотов наконец. — Обсудим на Политбюро?

— Обсудим. Но мою позицию ты знаешь.

Он положил трубку. Руки слегка дрожали — разговор требовал концентрации, каждое слово могло выдать.

Но вроде прошло нормально. Молотов удивился, но не заподозрил. «Неожиданная позиция» — не «ты говоришь как чужой человек».

К полудню Поскрёбышев появился снова. Сергей уже понял ритм: секретарь заходил каждые час-полтора, приносил документы, сообщал о звонках и посетителях.

На этот раз он принёс чай — в стакане с серебряным подстаканником.

— Товарищ Сталин, обед через час. Будете в кабинете или в столовой?

— Здесь.

Поскрёбышев поставил чай на стол. Не уходил — стоял, ждал.

— Что-то ещё? — спросил Сергей.

— Товарищ Сталин… — Поскрёбышев замялся, что было на него непохоже. — Разрешите вопрос личного характера?

Сергей напрягся. Личный вопрос? От Поскрёбышева?

— Спрашивай.

— Вы хорошо себя чувствуете? После праздников вы… другой.

Вот оно. Заметил.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на секретаря. Круглое лицо, внимательные глаза. Не враждебность — скорее забота. Или профессиональное беспокойство.

— Другой — это как?

— Задумчивый. Медленнее говорите. Иначе смотрите на документы.

Наблюдательный. Очень наблюдательный. Этот человек замечает всё.

Сергей помолчал, выбирая слова. Врать — опасно. Говорить правду — невозможно. Остаётся полуправда.

— Первомай утомил, — сказал он наконец. — Голова до сих пор тяжёлая. И думаю много — о стране, о врагах, о войне, которая будет.

— О войне?

— С Германией. Рано или поздно — будет. Гитлер не остановится. Думаю, как готовиться.

Поскрёбышев кивнул — медленно, серьёзно.

— Понимаю, товарищ Сталин. Если нужно что-то — скажите. Я всегда рядом.

— Знаю.

Секретарь вышел. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь и думал: союзник или наблюдатель? Человек, который будет прикрывать — или докладывать?

Поскрёбышев служил Сталину двадцать лет. Был предан как собака. Но кому он предан — человеку или должности? Если поймёт, что хозяин изменился — что сделает?

Вопрос без ответа. Пока без ответа.

После обеда — снова документы. Сергей разбирал папку за папкой, пытаясь понять систему.

Наркомат тяжёлой промышленности — Орджоникидзе. Заводы, шахты, металлургия. Проблемы с кадрами, срыв планов, аварии.

Наркомат обороны — Ворошилов. Армия, флот, авиация. Учения, перевооружение, подготовка командиров.

НКВД — Ягода, пока ещё Ягода. Безопасность, разведка, лагеря. Враги народа, троцкисты, шпионы.

Наркомат иностранных дел — Литвинов. Дипломатия, договоры, международная обстановка. Германия, Франция, Англия, Япония.

Четыре столпа власти. Промышленность, армия, безопасность, дипломатия. Всё остальное — производные.

Сергей рисовал схемы на листке бумаги. Связи, иерархии, противоречия. Кто с кем дружит, кто с кем враждует. Орджоникидзе и Ежов — конфликт, это он уже понял. Молотов и Каганович — союзники? Ворошилов — отдельно, сам по себе.

Система была сложной, запутанной. Но не хаотичной. Была логика, были правила. Нужно только понять их.

К вечеру голова гудела. Слишком много информации, слишком мало понимания.

Сергей встал, подошёл к окну. Солнце садилось за деревья, длинные тени ползли по двору. Охранник прохаживался у ворот — другой, не тот, что вчера.

Сколько их? Сколько людей охраняет эту дачу, следит за каждым шагом?

И сколько из них — охрана, а сколько — надзиратели?

Он не знал. Пока не знал.

Вечером снова пришёл Поскрёбышев — с последней папкой документов на сегодня.

— Завтра в десять — заседание Политбюро, — сообщил он. — Повестка: Испания, хлебозаготовки, кадровые вопросы.

— Хорошо. Что-нибудь срочное на вечер?

— Товарищ Ворошилов просил принять. Говорит — важный разговор.

Ворошилов. Нарком обороны. С ним нужно поговорить — о армии, о подготовке, о проблемах, которые видно уже сейчас.

— Пусть приедет. Через час.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев вышел. Сергей смотрел на папку с документами и думал о завтрашнем заседании.

Политбюро. Высшая власть в стране. Десяток человек, которые решают всё.

И он среди них — чужак, пришелец, самозванец. Пока незамеченный.

Надолго ли?

Ворошилов приехал ровно через час. Высокий, грузный, с пышными усами. Мундир увешан орденами. Лицо простоватое — из тех, что располагают к себе, но Сергей заметил, как быстро двигаются глаза: по комнате, по столу, по бумагам. Считывает обстановку.

— Здравствуй, Коба, — Ворошилов сел в кресло напротив. Видно — бывал здесь не раз. — Разговор есть.

— Слушаю.

— Ежов наседает. Требует санкции на аресты в армии. Командиры дивизий, комбриги — десятки фамилий.

Армия. Уже началось.

— На каком основании?

— Показания арестованных. Связи с троцкистами, немцами, японцами. Обычный набор.

Обычный набор. Ворошилов говорил это буднично, без эмоций. Привык.

— Проверяли показания?

— Какое там. Ежов давит — давай санкцию, потом разберёмся.

Сергей помолчал. Это было важно — очень важно. Армия — ключ к победе в будущей войне. Если сейчас начать резать командиров — к сорок первому некому будет воевать.

— Санкции не будет, — сказал он медленно. — Пока не будет. Пусть Ежов приносит доказательства — настоящие доказательства, не выбитые признания.

Ворошилов поднял брови.

— Это… новый подход, Коба.

— Почему?

— Раньше ты доверял органам. Говорил — НКВД знает своё дело.

— НКВД знает своё дело, — согласился Сергей. — Но армия — это армия. Там нужны люди, которые умеют воевать. А не люди, которые умеют давать показания.

Ворошилов откинулся в кресле, побарабанил пальцами по подлокотнику. Потом хлопнул себя по колену.

— Давно хотел это услышать, Коба. Давно.

— Что именно?

— Что армию нельзя трогать без разбора. Я сам не раз говорил — но ты не слушал.

Не слушал. Значит, настоящий Сталин не