Он справится. Должен справиться.

Власик молчал, глядя вперёд. Сергей был благодарен за молчание.

Москва приближалась.

Город был другим. Совсем другим.

Сергей знал Москву — бывал несколько раз, проездом. Небоскребы, пробки, реклама, толпы. Современный мегаполис, шумный и суетливый.

Эта Москва была другой. Ниже, тише, просторнее. Дома — в основном старые, дореволюционные, с лепниной и колоннами. Новые здания — массивные, угловатые, в стиле, который он смутно помнил как «конструктивизм». Машин мало, больше — трамваи, телеги, пешеходы.

И люди. Много людей. В праздничной одежде, с красными флагами, с портретами. Колонны, уходящие вдаль. Музыка откуда-то — духовой оркестр, марши.

Машина свернула на широкую улицу. Сергей узнал — Тверская? Или как она тогда называлась? Горького, кажется.

Люди расступались перед машиной, махали руками. Кто-то кричал: «Да здравствует товарищ Сталин!» Сергей видел лица — радостные, возбуждённые, искренние.

Они не знают, подумал он. Не знают, что через пять лет — война. Что многие из них погибнут. Но они строят страну, которая эту войну выиграет. И он теперь — часть этого.

Машина остановилась. За окном — Красная площадь. Кремлёвская стена, красная, зубчатая. Мавзолей — приземистый, гранитный, с надписью «ЛЕНИН». Трибуны по бокам, заполненные людьми.

Власик повернулся:

— Приехали, товарищ Сталин.

Сергей кивнул. Горло пересохло.

Дверь открылась. Солнечный свет, шум толпы, музыка. Он вышел из машины.

Тысячи глаз повернулись к нему.

Подъём на трибуну был коротким — несколько ступеней, — но Сергею показалось, что он идёт целую вечность.

Вокруг — люди в форме, в костюмах, в военных мундирах. Лица знакомые и незнакомые. Кто-то кивал, кто-то говорил «Доброе утро, товарищ Сталин», кто-то просто смотрел.

Он кивал в ответ, не говоря ни слова. Шёл вперёд, к центру трибуны. Там было его место — он понял это интуитивно, по тому, как расступались люди.

Рядом встал кто-то — невысокий, в очках, с круглым лицом. Молотов? Похож на фотографии.

— Хорошая погода, Коба, — сказал человек в очках. — Повезло.

Коба. Сталина звали Коба. Партийная кличка, он вспомнил.

— Да, — сказал Сергей. — Повезло.

Голос звучал нормально. Почти нормально.

С другой стороны встал ещё кто-то — высокий, грузный, с маршальскими звёздами. Ворошилов? Будённый? Сергей не мог различить.

— Начинаем через пять минут, — сказал маршал. — Техника готова, войска на позициях.

Сергей кивнул.

Перед ним — Красная площадь. Огромная, заполненная людьми. Колонны демонстрантов, флаги, транспаранты. Портреты — Ленина, Сталина, ещё кого-то. Музыка гремела, отражаясь от стен.

Он стоял на трибуне Мавзолея, над телом Ленина, и смотрел на страну, которой предстояло пройти через ад — и выстоять.

Если он не напортачит.

Сергей поднял руку и помахал толпе.

Толпа взревела.

Глава 3

Первомай

Парад длился вечность.

Или два часа. Или три. Сергей потерял счёт времени где-то между танками и физкультурниками.

Солнце поднималось выше, припекало непокрытую голову — фуражку он снял почти сразу, положил на парапет. Жарко. Душно. Тело Сталина, оказывается, плохо переносило жару. Или это он сам — от напряжения, от постоянного ожидания провала.

Техника шла колоннами — тяжёлые машины, угловатые, незнакомые. Танки с клёпаными башнями, броневики, тягачи с пушками. Сергей смотрел и пытался вспомнить: что из этого дойдёт до Берлина? БТ-7 — кажется, их хвалили за скорость. Т-26 — этих было много, рабочие лошадки. А вот эти, тяжёлые, с короткими стволами — Т-28? Трёхбашенные, красивые, но броня картонная.

Пять лет до войны. Пять лет, чтобы перевооружить армию, подготовить командиров, построить укрепления. Если знать, что будет — можно успеть. Вопрос — как это знание использовать.

Рядом стоял Молотов — или тот, кого Сергей принял за Молотова. Невысокий, плотный, с квадратным лицом и усиками. Время от времени наклонялся к уху:

— Смотри, Коба, новые БТ-7. Ворошилов в восторге.

Сергей кивал. Не говорил ничего. Кивок — универсальный ответ. Кивок ничего не значит и означает всё сразу.

С другой стороны — маршал. Тот самый, с усами и звёздами. Ворошилов. Нарком обороны. Сергей вспомнил: его потом критиковали за финскую войну. Но сейчас, в тридцать шестом, он — один из главных военных. Надо присмотреться, понять, что за человек.

Ворошилов что-то говорил — про армию, про мощь, про готовность. Сергей кивал. Слушал внимательно, запоминал интонации, манеру. Разведка. Сбор информации.

Демонстранты шли волнами — колонна за колонной, завод за заводом. Красные флаги, транспаранты, портреты. «Да здравствует товарищ Сталин!», «Спасибо партии за счастливое детство!», «Пятилетку — в четыре года!»

Лица — тысячи лиц. Радостные, возбуждённые, гордые. Люди махали руками, кричали, тянули шеи, чтобы увидеть трибуну. Увидеть его.

Сергей смотрел на эти лица и думал: они верят. По-настоящему верят. Не из-под палки, не за зарплату — верят в страну, в будущее, в то, что строят что-то великое.

В его времени так уже не верили. В его времени всё было сложнее, циничнее, мельче. А тут — чистая, незамутнённая вера. Наивная? Может быть. Но настоящая.

Он поднимал руку, махал в ответ. И странное дело — это уже не казалось механическим. Эти люди пришли сюда ради него. Ради Сталина. Человека, который вытащил страну из разрухи, построил заводы, создал армию.

Что бы ни писали потом в учебниках — сейчас, в тридцать шестом, это работало. Страна росла, крепла, набирала силу.

И он теперь — во главе всего этого.

— Коба, ты в порядке?

Голос Молотова — обеспокоенный, тихий. Сергей повернул голову.

— Жарко, — сказал он. — Душно.

— Может, воды?

— Не надо. Скоро закончится.

Молотов кивнул, но Сергей заметил — он бросил взгляд на Ворошилова. Короткий, быстрый.

Они что-то заметили. Что-то было не так.

Сергей выпрямился, расправил плечи. Смотреть вперёд, на площадь. Не показывать слабости.

Сталин не показывает слабости. Сталин — это сила. Сталин — это воля.

Парад продолжался.

К полудню Сергей начал различать лица в толпе. Молодые парни в будёновках — курсанты, будущие командиры. Девушки в белых блузках — спортсменки, работницы. Дети на плечах у отцов, с флажками в руках.

Многие из этих парней пойдут в бой. Кто-то погибнет в первые недели, кто-то дойдёт до Победы. А кто-то — если он, Сергей, сможет что-то изменить — выживет там, где в его истории погиб.

Это была странная мысль. Не «миллионы жертв репрессий», как писали в интернете. А конкретные лица, конкретные судьбы. Этот парень — он может стать генералом, если получит правильную подготовку. Эта девушка — врачом в полевом госпитале.